...< по авторам ...<  

Бендигейд Вран

  – Милая… доця… дай книжку почитать, а?

  Это старуха, черная от грязи и копоти. Она, при двух набитых всяким хламом баулах, стоит на площадке автобуса, жует огромными ведьмиными губищами и очень старается никого ненароком не задеть.

  «Доця» лет тридцати отрывается от чтения. Книга у нее большая, в твердом переплете. Старуха подглядывает снизу: как же называется?

  – Дай почитать… Я умею читать! Не веришь? Че ж ты не веришь…

  Старуха высверливает свое черными точками зрачков. Ей не нужна книга, нужно другое: она верит простодушно, что ведьма и что имеет власть; и ей хочется, чтобы был подарок. Все у нее есть – где зиму пережить, что сегодня покушать. Но ей надо чуда.

  Молодой женщине ничего особого не нужно. Она с усталым удивлением смотрит на жуткую бабку: как беспрестанно шамают губы-вареники, складываются морщины, плавают зрачки на выцвелой радужке.

  – …умею читать… вот ей-бо!

  Женщина чуть заметно поводит плечами: надо же! И, взглянув на страницу напоследок, протягивает книгу старухе.

  Та рада! Опускает голову, чтоб глаза не выдали. Трясется, сгибается, засовывает добычу поглубже в сумку. Бормочет, почти для самой себя: «Я ж отдам. Чего мне… выйду к остановке, я тебе знаю, ты кажен день ездишь… отдам… Вот ей-бо!»

  Молодая удивлена. Она думала, старуха смутится и откажется. Глупо. Теперь и вернуть нельзя. Она отворачивается, поправляет сумку, смотрит в окно. Рукам ее странно без формы и тяжести книги, глазам скучно бродить по наизусть выученным дорожным знакам и приметам. А там было… а там…

  Она вздыхает. Надо выходить. Продвигается между людьми, исчезает, выходит. Отправляется домой.

  У старухи жилье недалеко от вокзала. Хибарка с железной вагонной дверью. Хорошее место, и люди рядом, и вроде нет никого. И водичка, и еда, и уголек для печки с товарняков можно подбирать. Бутылки – если изловчиться и опередить шустрых вокзальных пацанов. Продавцы в бессонном киоске отдают задаром старые газеты, которые уж не продать, – от выборов, толстые, с широкими листами. Старуха их не читает, использует в хозяйстве: подстелить, накрыть. Она неправду сказала той, с книгой: хоть и разбирает буквы, но читать-то зачем? Разве только надписи на автобусах да вывески на магазинах? И то такие, что не выговоришь, тьфу!.. А ведь опять получилось! Каждый раз – как заново. Довольная собой, вытаскивает книгу на свет божий, к окошку. Зеленый прожектор станции – почти луна. Ничего не понять, буквы или не буквы… Повертев так и эдак, она кладет книгу на ящик-вместо-стула и забывает о ней.

  Молодой женщине идти до дома еще с полкилометра, после душного автобуса она зябнет. Она и думает о том, что произошло, и нет: спать хочется, и есть хочется, а еще готовить… и хлеба купила, энциклопедия – почти шесть баксов, нет… семь, да… вот я дура, и что нашло? Бабка страшная, такие глаза… поверила, что будет читать… и завтра промывка, провожусь весь день… нет, другую бы – не отдала, из зачитанных, а эту… да бог с ней, а вдруг… Она даже останавливается посреди переулка. Вдруг – что? Читала, читала: имена королей, имена богов, имена хронистов, котлы-самобранки и священные чаши, меч в камне…

  Невидимые в ночном небе (семь месяцев в году она возвращается домой в потемках), повисают над нею сияющие высоты, алмазные запечатанные двери, за которыми сходятся все пути: знание чего-то единого, мучительно ясное. Бесполезное.

  И чудо, которое одно лишь открывает те двери, – оно же должно быть глупым. Нелепым, как Незаданный вопрос! Потому что ни силой, ни хитростью, потому что… потому что дура, дура набитая, о господи!

  Нет дверей. Подступили взамен глупые слезы.

  Ничего не будет. Подвиг нужен. А она – всего лишь всплакнула.

  Старуха-то не спит. Надо печку протопить. Она хозяйничает, собирает уголек поглубже, досочки и щепочки поближе, потом картонки. Теперь газетки старые, ветхие… спичечку… вот она…

  Огня нет, сначала только дым. Наконец пробивается язычок, другой, освещает жуткую личину.

  На твердой книжной обложке – красный блик.

  Старуха, снова вспомнив удачу, тянет руку за книгой. Зажигает слепленную из церковных огарков свечку: мало свету от фонаря… Пальцы черные, с корявыми птичьими когтями, перевертывают желтоватую страницу.

  В книге есть картинки: кажется, будто рисовали не умеючи, но старухе все едино. Она разглядывает их с глубокомысленным любопытством, ничего не собирается понимать, и единственное, что всплывает: молодая-то… ох, молодая… была ж и я… надо отдать…

  А книга между тем отлистала все картинки и раскрылась привычно в начале. Старухе все еще приятно держать в руках тяжелую, отсвечивающую, гладкую вещь – ненужную в хозяйстве, а значит, кусочек богатства… Отдать… ишь ты! Она почти невидящим взглядом смотрит на страницу. В печке прогорели уже и щепочки, и углям пришел черед, пора закрывать поддувало. Она приподымается, и книга падает с колен, оставляя зацепку: на странице какое-то длинное слово, а потом короткое, понятное: «вран», ворон, стало быть, и еще: «ранен и недужен».

  Ох, ох-ох… Закрыла дверцу, затушила свечу, устраивается на тряпичной постели. Ворон. Злая птица. Недужен. Ой, ой, и там недужен. И вран, видать, там летает, покоя нету…

  Она задремывает. Провода высоковольтной линии шипят над просевшей крышей, и диспетчера бранятся, и составы считают стыки. Старуха не видит снов. Но где-то в ее потемках вспыхивает и гаснет непрочитанное слово.

  И птица Вран.

  И кто-то, кто там ранен и недужен.

  

  ©Юлия Сиромолот
0
Зарегистрируйтесь чтобы оставить комментарий