...< по авторам ...<  

Лабиринт

  «Живи», — сказала Лариса и втиснула в мою ладонь неудобный тяжелый ключ. И я стала жить.

  Первые дни я почти не выходила из комнаты. Проскальзывала по нужде к узенькому коридорчику, мимо двух филенчатых, в наплывах белой краски дверей, плескала в лицо водой из медного крана над скособоченной раковиной, щелкала рычажком электрического чайника. И спешила назад, к себе. Там, в темноватой захламленной комнате, меня окружала тишина. Я перебирала глупые чужие вещи — такая у нас с Ларисой была договоренность: «Разобрать там, — она неопределенно помахала рукой, — разобрать, разложить». Я и раскладывала. С глухим стуком захлопывались дверцы, протестующее поскрипывая, вдвигались на место ящики. Тишина вползала в меня облаком на мягких лапах; умещалась напротив потертым плюшевым медведем. Я успокаивалась. За окном деревья роняли разлапистые цветные листья, а я, соря крошками, сидела на подоконнике — жевала булку и пила чай.

  Ларису я не видела. Она передвигалась (жила? присутствовала?) в глубине квартиры, шумела и топала в своей квадратной, на два окна комнате, за которой, я знала, есть еще коридор, и ванная, и большая кухня с растрескавшейся краской на стенах, мраморным подоконником высокого окна и плиткой на полу.

  Понемногу я стала исследовать квартиру. Она оказалась куда больше, чем я ее помнила, — впрочем, в те несколько раз, что я приходила сюда как гостья, мы сразу сворачивали, стучались в дверь, шумно радовались встрече, доставали пирожные и вино. Теперь я играла сама с собой в экспедицию: заворачивала в бумагу несколько бутербродов, наливала чай в термос. Привязывала к ручке своей двери конец бечевки и, медленно разматывая клубок, шла направо или налево по коридору, считая шаги и повороты.

  * * *

  — Бля… ну ты Ариадна… — Лариса неожиданно выскочила на меня из темноты. Я быстро нафантазировала Минотавра за одной из запертых дверей и нервно рассмеялась. Лариса повернула выключатель. — Пойдем… пойдем… — Лариса достала из кармана ключ и открыла дверь. За дверью начинался новый коридор.

  — Да сколько ж здесь… — начала я.

  — Весь этаж, — сказала Лариса. — Квартира на весь этаж, ты не знала? Пойдем, я тебя познакомлю с другими, — она коротко запнулась, — с другими гостями.

  * * *

  Там, за дверью, было интересно. Во-первых, там были котята! Серый и черный, они гонялись друг за другом по громадной прихожей, запрыгивали на груды висящей по стенам одежды, прятались в тенях, чтобы неожиданно выскочить и напасть на проходящие мимо ноги. Черный котенок вцепился когтями в задник моей тапочки и проехался следом за мной несколько метров.

  «Другие гости» были представлены Лерой Ивановной (толстая старуха в халате, с черными неестественными бровями и лакированной прической с крутыми завитками кудрей), минутно показавшейся в дверях своей комнаты молодой парой (он кивнул, она спряталась за его спину, потом узкая бледная рука захлопнула дверь) и молчаливым таджиком — из его имени я запомнила только дважды повторяющийся звук «тх».

  «Хозяйкой» здесь была Ирина — у нее были ключи от всех комнат в этой части квартиры.

  — Да переезжай, — сказала она. — Тут места…

  Я посмотрела на Ларису. Она махнула рукой:

  — Переезжай, чего. Все лучше, чем в темноте бродить.

  Я благодарно кивнула. Ира нравилась мне гораздо больше Ларисы. Я никак не могла вспомнить, когда мы познакомились, — казалось, что Лариса была всегда, шумела и топталась на периферии моей жизни, иногда приближаясь вплотную (тогда я мучалась: она совсем не умела держать дистанцию, нависала, заглядывала в глаза, тормошила, тянула меня). Ира была другая: черноволосая, тонкая, с ускользающим взглядом, неслышной походкой, с медлительной грацией большого зверя. Она по большей части молчала, заговорив, обрывала фразы точно в том месте, где уже без слов понятно необязательное продолжение, много курила. Я перебралась в комнату со скрипучим полом и полукруглым окном в частом переплете рамы. Ларису я больше никогда не видела.

  * * *

  «На столе в комнате Леры Ивановны стоит глиняная кошка с человеческим (мужским) усатым лицом и орденскими планками на груди. Из окна комнаты молодой парочки виден заснеженный двор, тогда как в моем окне по-прежнему осень. Приходил кто-то с таксой, пришлось ловить ее по всей квартире, черный котенок сидел на моем плече и шипел. Таджик, кажется, все время спит — натыкаюсь на него в разных комнатах: закрытые глаза, неподвижное лицо, выражение которого совершенно не меняется». Я покусала кончик ручки. Я не пыталась анализировать события, только фиксировала их. Записи занимали половину тетради. «Ира постучалась в мою дверь, — написала я. — Позвала меня гулять». Я закрыла тетрадь и встала.

  Мы гуляем по лестничной площадке. Она громадная, с тремя лестницами — я стараюсь держаться подальше от низеньких, мне едва по колено, ограждений. Перила выкрашены синей краской. На полу — мозаика черно-белых плиток. Ира идет впереди меня, я смотрю в ее спину. Выцветшее кимоно, расхлябанная походка. За ней волной расходится тишина — если напрячься, то можно увидеть границы этой волны. Я не хочу напрягаться, потому что рядом с границей будет идти кто-то в военной форме.

  — Как будто мы в фильме, — говорю я.

  — Да, — говорит Ира.

  Вернувшись, я решаю принять ванну. Их тут множество, можно выбирать — ту, что в закутке возле кухни, с дровяной колонкой, немыслимо белую, или старую, с пожелтевшей эмалью, но зато на львиных лапах и напротив окна, или смешную сидячую, глубокую как бочка, с нависающим сверху раструбом душа. Ее-то я и выбираю. Ванна ничем не огорожена, забравшись внутрь, я оглядываю комнату. На кушетке у дальней стены спит таджик. Мы научились воспринимать его как элемент декора, думаю я, если в комнате есть горизонтальная поверхность — на ней обязательно будет спать таджик. Даже странно будет зайти куда-то и вдруг не увидеть таджика на диване или просто на полу: лежит на спине, руки сложены поверх одеяла. Всегда в одной позе, всегда с сомкнутыми веками…

  Гибкий шланг, из которого в ванну-бочку набирается вода, неожиданно вырывается у меня из рук. Вода хлещет на пол, из бочки ползет мыльная пена. Таджик на кушетке садится и открывает глаза.

  — Ира! — кричит он. — Ира!

  * * *

  Я просыпаюсь в шелестящей, потрескивающей темноте. Очень душно. Вытянутой рукой упираюсь — скорей, чем мне бы хотелось, скорей, чем это можно объяснить, — в преграду прямо перед собой. Ощупываю шелковую поверхность, скольжу ладонью вбок, ворочаюсь. Маленькое замкнутое пространство, думаю я. Лифт? Гроб?

  Серый котенок уткнулся в мою ладонь лбом. Я просыпаюсь от басовитого мурчания. По полу скользит солнечный луч. Сегодня я могу уйти, думаю я.

  * * *

  За окном движется улица: люди обгоняют друг друга, мелькают машины, трамвай, притормаживая и кренясь, скрывается за поворотом. Я сижу за столиком кафе, у самого окна, рассеянно помешиваю быстро опадающую молочную пенку на заказанном кофе, ловлю взглядом неподвижную фигуру прямо напротив окна. Кивнув официантке на плащ и сумочку — я вернусь, присмотрите, — я выхожу на улицу. Вглядываюсь в чужое лицо. Достаю из кармана ключ и вкладываю его в безвольную, чуть влажную ладонь.

  — Живи, — говорю я.

  

  ©Наталья Иванова
0
Зарегистрируйтесь чтобы оставить комментарий