Большая часть научной фантастики написана о безумии, или о том, что сегодня считается таковым; постоянная игра в выяснение того, сколько может охватить человеческий разум, является частью ее привлекательности.

Most SF is about madness, or what is currently ruled to be madness; this is part of its attraction — it's always playing with how much the human mind can encompass. 1973

Идеи книги Стэплдона «Последние и первые люди» получают отражения в лучших текстах современной научной фантастики.

предисловие к роману, 1962

Когда детство умирает, его трупы, называемые взрослыми, принимаются в общество — одно из более вежливых имен ада. Поэтому мы боимся детей, даже если любим их. Они показывают нам состояние нашего разложения.

When childhood dies, its corpses are called adults and they enter society, one of the politer names of Hell. That is why we dread children, even if we love them. They show us the state of our decay. 1977

Научная фантастика пишется для ученых не более, чем истории о призраках — для самих призраков. Наиболее часто в научные одежды обряжается фэнтези. И фантазии осмысляются как наука. Эти фантазмы технологии сейчас подходяще воплощают наши надежды и страхи.

Science fiction is no more written for scientists than ghost stories are written for ghosts. Most frequently, the scientific dressing clothes fantasy. And fantasies are as meaningful as science. The phantasms of technology now fittingly embody our hopes and anxieties. Предисловие к сборнику Penguin Science Fiction, 1961

Одним из моих возражений против «Astounding» Кэмпбелла было то, что в нем слишком мало любви. Это был очень безлюбовный журнал. Они никогда не давали достаточно места чувствам, которые всегда есть в научной фантастике.

One of the objections I have against Campbell's Astounding was that there was too little love in it. It was a very loveless magazine. They never took enough account of the feeling that is always in SF.1973

Часто указывают, сколь велика роль научных фантастов в растолковании достижений науки широким слоям публики. Действительно, это большое дело, но его лучше делают популяризаторы науки, которые строго придерживаются фактов, а не выворачивают их наизнанку, как обычно поступают научные фантасты. Писатель-фантаст должен прежде всего видеть в себе художника, модель которого — все человечество. Главная его обязанность та же, что и у прочих романистов: писать о людях. Он ничуть не меньше должен продумывать свои слова и выражения; ведь его рассказ построен из слов, значит, они ему так же важны, как строителям мостов их конструкции.

Почему я стал фантастом... ответ на анкету журнала «Иностранная литература», 1967

Чем более интернационально мы будем мыслить, тем существеннее окажется наш вклад в избранную нами жизненно важную область литературы.

Почему я стал фантастом... ответ на анкету журнала «Иностранная литература», 1967

Что касается меня, то, рассказывая о последствиях технического переворота, я стараюсь избегать крайностей. Я стремлюсь обходиться без старых примитивных штампов и изгоняю из своих рассказов законченных злодеев; в мире существует зло, но оно заключено в каждом из нас, и глупо надеяться на то, что мы радикально изменим мир к лучшему, отправив на тот свет нескольких негодяев. Я стремлюсь также по возможности противиться очевидному соблазну переместить действие произведения на другие планеты. Когда Ефремов посылает своих героев в галактику, создается ощущение необъятной широты видения. И она действительно есть, эта широта. Но такое же ощущение можно создать и описывая обычную квартиру, причем читатели острее почувствуют неизведанное, если оно предстанет им в обычной квартире, а не среди звезд. Я пишу не столько о самой технике, сколько о последствиях, к которым она ведет. Хотя себя я могу охарактеризовать как оптимиста, большая часть мною написанного звучит пессимистически; нам, пережившим две мировые войны, труднее представить себе совершенный мир, чем это было Герберту Уэллсу, когда он писал в 1905 году «Современную утопию». Я меньше всего хотел бы давать какие-то рекомендации другим писателям; для этого я слишком высоко ценю роль индивидуальности в творчестве. Наш век таит угрозу обезличивания, тем более нужно сохранить свою личность в искусстве. Писателю нечего позаимствовать у другого писателя; он может научиться у него только самостоятельности.

Почему я стал фантастом... ответ на анкету журнала «Иностранная литература», 1967