Он знает, что все мы живем в точке, где сходится несметное множество непримиримых полюсов, противоборствующих факторов. Их непримиримость — и есть наша тюремная камера, а наш путь к свободе в том, чтобы научиться с этой непримиримостью жить и ее использовать.

 Он знает, что все относительно, ничто не абсолютно. Он видит один мир и множество ситуаций в нем — не какую-то одну ситуацию. Для него никакое суждение не может быть незыблемым; и он не пойдет ни на какой постоянный союз, потому что если он вступает в постоянный союз с другими, даже самыми интеллигентными и движимыми самыми благими намерениями, он способствует созданию слоя избранных, Немногих. Он знает, так учит его история, что рано или поздно всякий союз избранных неизбежно начнет закрывать глаза на дурные средства ради благих целей; с этого момента они перестают быть союзом избранных и становятся просто олигархией.

 Он знает, что все религиозные и политические учения суть faute de mieux (За неимением лучшего (фр.) - система коммунальных услуг.

 Он знает, что Многие — не просто окруженная армия, но изголодавшаяся по равенству армия мятежников. Они словно узники, обрекшие себя на заведомо обреченный изнурительный труд — без устали пилить массивные чугунные прутья решетки в надежде вырваться в простор голубого неба, где существовать они ни при каких условиях не смогли бы; между тем как камера, из которой они так рвутся, ждет не дождется, когда в ней наладится нормальная жизнь.

 Он знает, что Многие — толпа зрителей, зачарованная искусством фокусника, на первый взгляд, не способная ни на что другое, кроме как служить подспорьем в фокусах чародея; и он знает, что истинное назначение человека в том, чтобы самому стать чародеем.

 Он знает, что различие между ним и Многими не может быть различием в рождении, или богатстве, или власти, или деловой хватке. Оно может зиждиться только на разумной и деятельной доброте.

 Они по-прежнему распространяют общий для них исходный миф: за злодеяние можно заплатить. В одном случае покаянием и раскаянием; в другом — наказанием. Раскаяние дает тому, кто совершил неправедное деяние, приятную мазохистскую иллюзию, будто бы зло в нем поверхностное, наносное, а сердцевина у него здоровая и добрая. Покаяние и наказание, по их завершении, сводятся, по-видимому, к простой констатации факта принадлежности того или иного преступления тому или иному субъекту — а зачастую и факта полученной в результате выгоды. Я сполна заплатил за свой дом и Я сполна заплатил за свое преступление — высказывания, смысл которых следует понимать, увы, совершенно одинаково, буквально.

LI. Оно дает жизнь мириадам и при том не претендует на обладание; оно творит им благо, но не требует благодарности; оно заботится о них, но не применяет власти.

 Он принимает необходимость своего страдания, своей изолированности и своей абсолютной смерти. Но согласиться, что эволюцию нельзя контролировать, а связанные с ней опасности лимитировать, он не может.

 Описание, которым мы привыкли пользоваться, звучит так: «Я осознаю, что у меня в мозге произошло некое возмущение». Хотя правильнее было бы сказать: «Данное возмущение возмутило — и процесс возмущения пришелся на — конкретную область опыта, в которой существует отражатель этого возмущения: тот, кто утверждает здесь утверждаемое». «Я», таким образом, — просто удобное географическое описание, а вовсе не абсолютная сущность.

 О поэзии часто отзываются пренебрежительно, так как она не из тех искусств, которые, подобно музыке и живописи, обладают «интернациональным языком». Она расплачивается за то, что имеет в своем распоряжении точнейшее орудие. Но это же самое орудие и делает ее искусством наиболее открытым, наименее подверженным эксплуатации и тирании.

Ослы солому предпочли бы золоту.

 Осмысление той роли, которую играют в нашей жизни подчинение и главенство; анализ того, что в принятой на себя роли строго необходимо (или анализ того, как индивид распределяет применительно к себе разные роли), и выявление ценности психической территории, которую мы пытаемся очертить, — все это составляет основу для учебного личностного анализа каждого учащегося. Это, конечно, не исключает анализа, базирующегося на более привычных психологических теориях: так, системы Адлера и Карен Хорни будут, по всей вероятности, особенно уместны. Но описанный учебный анализ — самый обнадеживающий путь, если мы хотим, чтобы у людей в нашем мире стало больше самопонимания и терпимости и больше равенства в существовании.

 Осознанно или неосознанно, мы требуем от противополюса одного — чтобы он так или иначе указывал на наше существование и наше существование подтверждал: тем, что он по закону принадлежит нам, тем, что любит нас или ненавидит, нуждается в нас или нас признает; тем, что мы можем либо идентифицировать себя с ним, либо методом поддержки «от противного» себя ему противопоставить. Чем больше мы сознаем это ничто в неподвижной сердцевине нашей сущности — то ничто, которое мы маскируем разговорами о «я», — тем больше мы хватаемся за эго-отражающие (или немо-разрушающие) качества в противополюсах, из которых мы по собственному усмотрению подбираем наиболее подходящие декорации для нашей жизни.

 Остается еще вторая категория возражающих — те, кто утверждает, что контролировать численность населения будто бы антиэволюционно. Тут угадывается эгоизм генерации: дескать, пусть наши дети заботятся о себе сами. Лучше бы прислушаться к другому доводу: наша потенциальная способность плодить себе подобных идет рука об руку — как и задумано — с нашей потенциальной способностью себя прокормить. Но, согласно вышеупомянутой лихой теории «плодитесь, и будь что будет», мы, дабы оставаться здоровыми, должны оставаться в состоянии острого кризиса. То есть каждый раз, строя лодку, надо не забывать делать в днище пробоину — потом знай откачивай воду.

 Остается еще одна, крайне насущная проблема, неразрешенность которой порождает неудовлетворенность нынешним состоянием человека. Речь о свободе воли.

Отдохновение в перемене.

 Отметим, что между первой и последующими тремя целями есть два существенных отличия. С точки зрения государства, они до некоторой степени враждебны. Экономике вовсе незачем, чтобы ее работники уделяли чересчур много внимания общественной цели, собственному наслаждению и подлинному смыслу существования; экономике нужны толковые и послушные винтики, а не умные и независимые индивиды. И поскольку государство всегда оказывает очень сильное воздействие на характер системы образования, не приходится ожидать, что у политиков и правителей вдруг возникнет желание каких-то перемен.