Эрнст Мах: Какая-то часть знания никогда не бывает ни ложной, ни истинной — но только более или менее биологически и эволюционно полезной. Все догматические учения — это аппроксимации, приближения: они образуют гумус, из которого произрастают аппроксимации более совершенные.

 Эта одержимость ощутимо ослабляет воздействие всех других философий, и в этом легко убедиться, если сделать беглый обзор сравнительной популярности различных философских систем со времен Французской революции. Наибольший успех выпал на долю самых эгалитарных концепций (с их идеей уравнительности); а господствующей философией в XIX–XX веках стал, несомненно, утилитаризм: убежденность в том, что единственно верной целью человеческого общества должно быть возможно большее счастье возможно большего числа людей. Всем философиям приходится теперь продавать себя, притом в самом буквальном, рыночном смысле. Словом, наша одержимость деньгами, этим самым очевидным и вездесущим источником неравенства и, как следствие, несчастья, определенно сказывается на всем нашем существовании и нашем восприятии жизни.

 Эта теория возникла в результате изучения приматов, таких как гориллы и шимпанзе. Установлено, что их относительное главенство друг над другом или подчинение друг другу зависит прежде всего от величины особи и (за исключением периодов, когда у самок течка) несексуальных факторов, которые скорее сродни чувству уверенности в себе у человека. Таким образом, окажись в одной клетке крупная самка и мелкий самец, они будут соответственно господином и подчиненным; причем самец будет принимать типичные для самки копуляторные позиции, демонстрируя подчинение. Мы должны отдавать себе отчет в том, что все человеческие существа принимают на себя ту или другую из этих ролей (или же периодически переключаются с одной на другую) независимо от пола. Поведение, типичное для членов всякой организации и в просторечье именуемое готовностью лизать сапоги (или, грубее, задницу), — чистейший пример подчиненной роли. Если на такую роль соглашается мужчина, он в метафизическом смысле «отдается»; неспроста два самых распространенных непристойных выражения в любом языке сводятся к идее «иметь» кого-то либо как женщину, либо как мужчину. И то и другое означает заявление прав на главенство и обозначает природу того, кому отводится роль подчиненного.

 Это вневременное свойство произведений искусства имеет количественную характеристику; конечно, алогично и безграмотно говорить, что один объект более вневременной, чем другой. Но наше неуемное желание победить время — или увидеть время поверженным — и впрямь толкает нас на такую алогичность. Нужно быть до крайности безжалостным, подавить в себе всякое интуитивное чувство, чтобы в произведении искусства, созданном за несколько столетий до нас, увидеть только никому не нужное уродство. Нельзя не согласиться с тем, что ход времени часто играет роль своеобразной отборочной комиссии; у объектов, отмеченных красотой, больше шансов сохраниться, чем у объектов, несущих на себе печать уродства. Но в ряде случаев — взять, к примеру, археологические находки — мы знаем, что никакой отборочной комиссии не было. Уродливые предметы уживаются в породившей их эпохе бок о бок с прекрасными; и во всех без исключения мы находим красоту.

 Это вовсе не значит отрицать все то, что дало христианство человечеству. Основателем его стал человек такой деятельной философской и эволюционной гениальности, что его тогда же провозгласили (поскольку то была необходимая составная часть его исторической миссии) божеством.

 Это как оказаться одному в офисе — десятки телефонов, и все звонят одновременно. Общие тревоги должны нас объединять. Мы все их испытываем. Но мы позволяем им разъединять нас, как если бы все  граждане страны взялись защищать ее, забаррикадировавшись каждый в своем собственном доме.

 Это можно было бы назвать положительным порочным влиянием, которое оказывает на  искусство немо; но есть ведь и отрицательное порочное влияние. Целые джунгли пастиша разрастаются вокруг всего, что считается подлинным «творчеством» (будь то какой-нибудь художник или какое-нибудь произведение) — подлинным, то есть убивающим немо.

 Этому стороннему наблюдателю все, что мы считаем особыми привилегиями нашего рода, все перья в нашей шляпе могли бы показаться не менее абсурдными, чем экзотический праздничный наряд вождя какого-нибудь примитивного племени, и не более примечательными, чем цветы в моем саду случайному прохожему. Для меня мои цветы могут значить очень много, но я никак не могу допустить, что цель эволюции в том, чтобы они у меня были.

 Это одновременно служит для них оправданием и определяет их ценность. В природе человека хотеть, и делать, и знать, и чувствовать, и понимать много вещей в короткий промежуток времени; и всякий способ сделать это знание, чувствование и понимание более доступным для многих — оправдан. Но качество знания и понимания — и, в конечном счете, чувствования — в искусстве изобразительном и музыкальном не может не уступать качеству всего этого в искусстве поэзии. Все свершения изобразительного искусства, выходящие за грань прямого воспроизведения внешнего облика, — это в некотором смысле победа глухонемого над собственной глухонемотой, точно так же и в музыке это победа слепонемого над собственной слепонемотой.

 Это «онаучивание» искусства, столь характерное для нашей эпохи, — полнейший абсурд. Наука избавилась от вериг искусства и теперь избавляется от самого искусства. И в первую очередь она «онаучивает» самое сокровенное свойство искусства — тайну. Ведь то, с чем хорошая наука старается разделаться, хорошее искусство старается вызвать к жизни, — это тайна: тайна, смертоносная для науки и жизненно необходимая для искусства.

 Это поголовное убеждение, что удовольствие можно получить только за деньги; неспособность помыслить об удовольствии, кроме как о чем-то так или иначе связанном с приобретением за деньги и с тратой денег. Невидимая патина на предмете означает теперь его ценность, а не его подлинную, неповторимую красоту. Опыт — это теперь нечто, приобретаемое в собственность, точно так же, как любой купленный предмет, который становится объектом обладания; и даже другие человеческие существа — мужья, жены, любовники, любовницы, дети, друзья — переходят в разряд объектов обладания или не-обладания и ассоциируются с ценностями, заимствованными скорее из мира денег, нежели мира человеческих отношений.

 Это та великая перемена, которая должна произойти в истории человечества. Богатые общества должны отдать не только имеющиеся у них излишки денег, но и излишки досуга и излишки своих образовательных ресурсов.

 Этот конфликт между гармонией и страстью особенно важно учитывать, когда речь идет об отношениях между различными государствами и блоками государств. Страдания, которые мы причиняем своей личной глупостью, по крайней мере ограничены пределами небольшой территории; но потенциальные «наказания», притаившиеся до поры в подземных бункерах и лабораториях по производству биологического оружия, притаившиеся в ожидании своего часа, когда они обрушатся на любой национальный или правительственный эгоизм и  глупость, по своим масштабам настолько ужасающи, что мы просто не можем позволить себе роскошь личного изоляционизма в вопросах такого рода.

Этот мир, один и тот же для всех, не создан никем из  богов и никем из людей.

 Этот перекос можно было бы выправить в рамках наших образовательных систем. Во многих крупных школах есть преподаватели изобразительного искусства и музыки. Преподаватель поэзии в школе не менее, если не более важен; и способность обучать стихосложению не то же самое, что способность обучать грамматике и литературе того же языка.

 Этот ретрогрессивный шаг в отношении между полами можно, конечно, толковать как последнюю злобную выходку поверженного Адама против победительницы Евы; и само по себе это кажется как будто весьма далеким от основной темы моих рассуждений. Но по сути дела это ведь очень симптоматично для нашей безудержной жажды, чтобы жизнь была окрашена в резко контрастирующие тона, — то есть жажды все большей напряженности. Никто не станет отрицать, что  страсть необходима, когда ей приходит пора, и мы ничем не обладаем, покуда не возобладаем чем-то со страстью. Но такая страсть, как и страстная стадия брака, — животная страсть и животная стадия; а по-настоящему человеческий брак — это брак гармоничный. Говорят, что, объятые страстью, мы ощущаем себя ближе к сути вещей — и это истинная правда: ближе к сути вещей, но не к человеческой сути.

 «Эффектные обобщения» великой поэзии — вовсе не псевдоуравнения и не псевдоопределения, потому что суммированные и описанные в них явления и эмоции действительно существуют, хотя и не могут быть суммированы и определены никаким иным способом. Ситуация, по поводу которой делается большинство поэтических высказываний, настолько сложна, что только такое высказывание к ней и применимо. Точно так же, как можно опровергнуть некое уравнение, указав на ошибки в его исходных данных, служащих основанием для его символов, можно опровергнуть и поэтическое высказывание, указав на то, что оно не обладает нужной запоминаемостью — недостаточно перцептивно семантически или, оставив в стороне семантику, недостаточно искусно выражено. Более сильный поэт всегда доказывает несостоятельность более слабого.

 Я вижу эти странные приспособления — кисти, которыми завершаются мои руки; вижу эти странные приспособления — руки, свисающие с моих пле-чей; вижу эти странные приспособления — плечи, которые расходятся в обе стороны от моей шеи; вижу это странное приспособление — шею, на которой держится моя голова; вижу это странное приспособление — голову, в которой содержится мой мозг; вижу это странное приспособление — мозг, который видит себя и называет себя приспособлением и пытается отыскать в себе нечто, что не является приспособлением, но приспособлением для чего служит он сам.