Бранное слово — это междометие народного языка…

Бранное слово — это междометие народного языка, без него не обходится не только ссора, но и веселые, задушевные речи. Русский мат на несколько веков старше современного языка и звучал еще в древнерусском. Вот и гадай после этого, кто кем засорен.

Вам дали тогу гражданина, а вы просите детской рубашечки.

Перефразированная цитата из речи в Государственной думе 13 нояб. 1907 г. Обращаясь к крайне правым, которые требовали ограничить полномочия Думы, Плевако сказал: «...Если бы мы вздумали отказаться от закона 17 октября, от закона, которым часть прав передана народу, то тот, кто даровал эти права [т. е. Николай II], изумился бы и не послушал вас, он сказал бы вам: вы дети, я признал вас достигшими возраста и надел на вас тогу мужа, а вы опять просите детскую рубашку». Государственная дума. III созыв. Стеногр. отчеты. 1907-1908 гг. Сессия I. – СПб., ч. 1, стб. 242. В Древнем Риме достигший совершеннолетия юноша надевал тогу гражданина вместо «детской» тоги (претексты).

Выше, выше стройте стены вверенных вам общин, чтобы миру не было видно дел, которые вы творите под покровом рясы и обители!..

Речь на процессе игуменьи Митрофании (П. Г. Розен) 14 окт. 1874 г. Русские судебные ораторы в уголовных процессах ХIХ века. – Тула, 1997, с. 148

Господа, а ведь могло быть и хуже.

Есть моменты, когда душа возмущается неправдой, чужими грехами, возмущается во имя нравственных правил, в которые верует, которыми живет,– и, возмущенная, поражает того, кем возмущена… Так, Петр поражает раба, оскорбляющего его учителя. Тут все-таки есть вина, несдержанность, недостаток любви к падшему, но  вина извинительнее первой, ибо  поступок обусловлен не слабостью, не самолюбием, а ревнивой любовью к правде и справедливости.

За прокурором стоит закон, а за адвокатом – человек со своей судьбой, со своими чаяниями, и этот человек взбирается на адвоката, ищет у него защиты, и очень страшно поскользнуться с такой ношей.

Муж видит человека, готового осквернить чистоту брачного ложа; отец присутствует при сцене соблазна его дочери; первосвященник видит готовящееся кощунство, - и, кроме них, некому спасти право и святыню. В душе их поднимается не порочное чувство злобы, а праведное чувство отмщения и защиты поругаемого права. Оно - законно, оно свято; не поднимись оно, они - презренные люди, сводники, святотатцы!

Смерть греху, но оставьте жизнь грешнику!

Факты отвергать нельзя: снятой головы к плечам не приставишь.