Внешне меня ничто не выделяло но вероятно стремление к справедливости давало мне особое положение среди ребят. И конечно моя очень рано проявившаяся артистичность. Когда я пошла в школу моя первая учительница через несколько дней сказала бабушке: «Вы знаете Дарья Александровна я думаю что у вашей Гали будет особая судьба».

Время было страшное и нравственно выживали те в ком не был побежден дух.

Все эти качества конечно не располагали людей в мою пользу и лишь бабушка своим сердцем и умом простой крестьянки почувствовала поняла что за всеми моими капризами а часто и злыми выходками скрывается горькая обида брошенного ребенка. Вероятно потому и любила меня больше всех своих внуков…

Дед Андрей Андреевич Иванов рабочий-печник был замечательный мастер своего дела золотые руки. До сих пор во многих старых домах Кронштадта стоят сложенные им красивые изразцовые печи и камины… Дед был добрый всегда нес мне  гостинец – то конфету то пряник а я ему пела.

…до сих пор я ничего не могу закрывать не знаю где ключи находятся – у меня просто отвращение к этому вот орудию – ключу. Почему нужно все запирать? Воруют? Так я до сих пор не могу к этому привыкнуть. Мы не только комнаты мы и входные двери не запирали.

Игрушек в детстве у меня было мало и играть с ними я не любила но читать научилась рано и притом сама.

Конечно впечатления детства формировали мой  характер. На примере всей семьи я видела какой распад личности искажение морали ломку проходят близкие мне люди.

Мне только три года а голос мой как у взрослой. Я родилась с поставленным от  природы голосом и окружающим странно было слышать такой сильный грудной звук воспроизводимый горлом совсем маленькой девочки. Услышав аплодисменты я вылезала из-под стола раскланивалась и окрыленная успехом начинала изображать то что пою.

Моя  мать – наполовину цыганка наполовину полька: мать ее была цыганкой… Наверное от нее – в крови – передалась мне  страсть к пению: она играла на гитаре пела цыганские романсы а я конечно за нею повторяла «Очи черные» «Бирюзовые колечки» или городские романсы.

На сцену приходилось выходить ежедневно. Это приучило меня к постоянному тренажу и с тех пор всю свою жизнь я работаю репетирую каждый день. Суровая школа пройденная мною в самом начале творческого пути помогла мне так надолго сохранить голос и сценическую форму.

…наш  сосед – к нему к зажиточному человеку придешь а он сидит ест мясо вылавливает – и видит же что девчонка голодными глазами смотрит а и корки хлеба не предложит. Потому я в  жизни моей ничего ни у кого не попросила.

Не имея своего жилья я скиталась по углам по знакомым. Чувство одиночества и заброшенности не оставляло меня несмотря на то что за мной ухаживали мужчины вокруг было много молодежи искавшей дружбы со мной; но я создавала вокруг себя стену через которую люди не могли пробиться ко мне а сама я не шла им навстречу. Эта черта была во мне всегда. Я просто физически чувствовала на себе броню. Жизнь научила меня всегда быть готовой за себя постоять и с годами эта  необходимость превратилась в потребность создать свою собственную крепость быть независимой недосягаемой. Иметь возможность закрыть за собой дверь… Но в конце концов мое  одиночество привело меня к замужеству…

Отец подбросил меня в Кронштадт – и забыл денег не посылал. Бабушка стирала белье на чужих шила – этим и жили. Любила водочки конечно выпить… Чекушку держала в буфете. Бывало убирает готовит стирает потом подойдет к буфету и рюмочку выпьет – так глядишь к вечеру чекушку и прикончит. Еще она курила папиросы самые дешевые – «Ракета»… Было у нее несколько подруг. Обычно собирались они у нас дома в день пенсии. Выпьют песни начинают петь.

Отца Бог наградил замечательным драматическим тенором. Когда-то он мечтал стать певцом но как многие русские люди был подвержен «слабости» весьма распространенной – пьянству… В пьяном виде отец был страшен и не было тогда в моей жизни человека которого я бы ненавидела так как его… У меня бывало непреодолимое желание подойти к нему сзади и ударить по красному затылку.

Память у меня была всегда блестящая – с двух-трех раз я запоминала тексты пьес целиком – и если артисты забывали я им подсказывала.

Предоставленная сама себе в этом круговороте человеческих страстей видя рядом разврат и возвышенную любовь дружбу и  предательство я поняла что мне остается либо опуститься на самое дно либо выйти из этого месива недосягаемой и сильной. И я чувствовала я знала что помочь мне может только искусство. Поэтому стремилась петь выходить на сцену – хоть на несколько минут уйти из реальной жизни чувствовать в себе силу вести за собою людей в мой особый в мой прекрасный мир. А потом пришла любовь.

Публики я совершенно не боялась – наоборот очень рано почувствовала в ней потребность: петь для себя самой было неинтересно нужны были сопереживатели сочувствующие.

Работая в таких страшных условиях какие сегодня и вообразить нельзя артисты бережно охраняли искусство в себе не делая никаких скидок на усталость на болезни – а играли-то каждый день. В какой бы прокопченной землянке или убогом разбитом клубе мы ни выступали – всегда за полтора часа до начала спектакля артисты начинали гримироваться и одеваться столь же тщательным образом как если бы им предстояло выходить на самую блистательную из сцен… Здесь я поняла что искусство – не кринолины не сказочно-счастливые короли и королевы а тяжелый изнурительный труд. И если хочешь быть большой актрисой надо быть готовой ко многим многим жертвам.