За столько лет такого маянья
По городам чужой земли
Есть отчего прийти в отчаянье.
И мы в  отчаянье пришли.

— В отчаянье, в приют последний,
Как будто мы пришли домой
С вечерни в церковке соседней,
По снегу русскому, домой.

За  честь и правду гибнут люди,
Полмира в дыме и огне,
И в эти дни, как  весть о чуде, -
Над медью лавров и орудий
Суровый ангел в вышине.

«Теперь, когда быстрее лавы»

Идущие с песней в бой,
Без страха — в свинцовый дождь,
Вас Георгий ведет святой,
Крылатый и  мудрый вождь.

И те, кто в битве падет,
Услышат песню его.
Услышат в последний час
Громовый голос побед.
Зрачкам тускнеющих глаз
Блеснет немеркнущий свет!

«Георгий Победоносец»

Как древняя ликующая слава,
Плывут и пламенеют облака,
И  ангел с крепости Петра и Павла
Глядит сквозь них — в грядущие века.

«Как древняя ликующая слава»

«Красуйся, град Петров, и стой», — задорно, наперекор предчувствию, восклицает Пушкин, и в донжуанском списке кого только нет. «Ничего, ничего, молчание», — бормочет Гоголь, закатив глаза в пустоту, онанируя под холодной простыней.

«Распад атома» (1938)

Кто плачет так? И почему?
Я вглядываюсь в злую тьму
И понимаю не спеша,
Что плачет так моя  душа.

Легки оковы бытия…
Так, не томясь и не скучая,
Всю  жизнь свою провел бы я
За Пушкиным и чашкой чая.

«В широких окнах сельский вид...»

…Месяца через два я получил повестку общества «Медный всадник» на заседание памяти поэта Любяра. На этот раз (через три недели после нашей встречи) самоубийца-неудачник своего добился.

«Петербургские зимы» (1928)

Мы в сумерках блуждаем,
И, обреченные любить и умирать,
Так редко о любви и смерти вспоминаем.

«Вздохни, вздохни еще, чтоб душу взволновать...» (1922)

Над белым кладбищем сирень цветет,
Над белым кладбищем заря застыла,
И я не вздрогну, если скажут:«Вот
Георгия Иванова могила…»

«Я не хочу быть куклой восковой...» (1958)

Над облаками и веками
Бессмертной музыки хвала —
Россия русскими руками
Себя спасла и мир спасла.

«На взятие Берлина русскими» (май 1945, Биарриц)

Назар Назарович сам чувствовал, что голая стена над пианолой так и просит Айвазовского (картинку «Олени на водопое», висевшую там прежде, он давно убрал как чересчур простую).

Третий Рим»

На одном из собраний парижской литературной молодежи я слышал по своему адресу упрек: «Зачем вы искажаете образ Мандельштама, нашего любимого поэта? Зачем вы представляете его в своих воспоминаниях каким-то комическим чудаком? Разве он мог быть таким?» Именно таким он был.

«Китайские тени»

Наши одинаковые, разные, глухонемые души — почуяли общую цель и — штопором, штопором — сквозь видимость и поверхность завинчиваются к ней. Наши отвратительные, несчастные, одинокие души соединились в одну и штопором, штопором сквозь мировое уродство, как умеют, продираются к  Богу.

«Распад атома» (1938)

Однажды (Мандельштам как раз в это  время был в отъезде) я принес портрет Пушкина и повесил над письменным столом. Старуха, увидев его, покачала укоризненно головой: — Что вы, барин, видно без всякого Манделынтамта не можете. Три дня не ходит, так вы уж его портрет вешаете!

«Китайские тени»

По чужому городу идет потерянный человек. Пустота, как морской прилив, понемногу захлестывает его. Он не противится ей. Уходя, он бормочет про себя — Пушкинская Россия, зачем ты нас обманула? Пушкинская Россия, зачем ты нас предала?

«Распад атома» (1938)

Поэзия — это что-то вроде падучей. Покуда болезнь таится, только очень внимательный взгляд различит в лице одержимого что-то неладное.

«Китайские тени»