Бог говорит с нами лицом к лицу только тогда, когда у нас у самих есть лицо.

Бог шепчет нам в наших удовольствиях, вслух говорит с нашей совестью, но Он кричит в нашей боли - это Его мегафон, чтобы слышал оглохший мир.

Будущее - это то, навстречу чему каждый из нас мчится со скоростью 60 минут в час.

В  Боге каждая душа будет видеть свою первую любовь, потому что Он и есть эта первая любовь.

В  Боге - три Лица, как у куба - шесть квадратов, хотя он - одно тело. Нам не понять такой структуры, как не понять куба плоским.

В каком-то смысле мне никогда не приходилось «создавать» историю… Я вижу картины. Некоторые из них чем-то - может быть, запахом - похожи друг на друга, и это их объединяет. Не нужно им мешать - наблюдай тихонько, и они начнут сливаться воедино. Если очень повезет (со мной так еще не бывало), целая серия картин сольется до того здорово, что получится готовая история, а писателю ничего и делать не придется. Но чаще (это как раз мой случай) остаются незаполненные места. Вот тут-то самое время подумать, определить, почему такой-то персонаж в таком-то месте делает то-то и то-то. Я представления не имею, так ли работают другие писатели и вообще так ли нужно писать. Но я по-другому не умею. У меня первыми всегда появляются образы.

В конце времени будет только два класса людей: те, которые однажды сказали Богу: «Да будет Твоя воля» и те, которым скажет Бог: «Да будет по вашей воле»

Все события на свете - ответы на молитвы, в том смысле, что Господь учитывает все наши истинные нужды. Все молитвы услышаны, хотя и не все исполнены.

Господь не сыплет чудес на природу, как перец из перечницы. Чудо - большая редкость. Оно встречается в нервных узлах истории - не политической и не общественной, а иной, духовной, которую людям и невозможно полностью знать.

Детство мы тратим впустую, желая стать взрослыми, а когда вырастаем, тратим всю  жизнь на то, чтоб не состариться.

Думаю, я меньше всего погрешу против истины, если возьмусь утверждать, что странность маленьких читателей именно в том, что они совсем обычны. Это мы странные. В литературе то и дело возникают новые веяния; моды приходят и уходят. Все эти причуды не могут ни улучшить, ни испортить вкусы детей, потому что дети читают только для удовольствия. Конечно, у них небольшой запас слов и они многого еще не знают, так что некоторые книги им непонятны. Но за этим исключением вкусы ребенка - это вкусы обычного человека, они склоняются к глупости, когда нее вокруг глупы, или к мудрости, когда все вокруг мудры, и не зависят от мод, течений и революций в литературе. […] Итак, сейчас у нас есть «детские писатели» двух типов. Во-первых, те, кто ошибочно решил, что дети - «особый народ». Они тщательно «изучают» вкусы этих странных созданий - как антрополог, наблюдающий обычаи дикого племени, - или даже вкусы отдельных возрастных групп и классов, на которые подразделяют этот «вид» людей; и преподносят ребенку не то, что любят сами, а то, что он, как им кажется, должен любить. Часто ими движут воспитательный и нравственный мотивы, а иногда и коммерческий. Другие писатели знают, у  детей и взрослых много общего. Исходя из этого они и пишут. На обложках они делают пометку «Для детей», потому что дети сегодня - единственный рынок, открытый для  книг, которые эти авторы хотят писать несмотря ни на что.

«О вкусах детей»

Если детская книга - просто верная форма для того, что автору нужно сказать, тогда те, кто хочет услышать его, читают и перечитывают ее в любом возрасте. И я готов утверждать, что книга для  детей, которая нравится только детям, - плохая книга. Хорошие - хороши для всех. Вальс, который приносит радость лишь танцорам, - плохой вальс.

Каждый человек получает в  жизни то, чего хочет. Но не каждый после этого рад.

Любовь переносит и прощает все, но ничего не пропускает. Она радуется малости, но требует всего.

Нам заповедано любить ближнего, как себя. Как же мы любим себя? Я, например, люблю себя не за то, что я, скажем, милейший человек. Я люблю себя не за то, что я хорош, а за то, что я - это я, при всех моих недостатках. Часто я искренне ненавижу какое-нибудь свое свойство. И все же разлюбить себя я не могу. Другими словами, та резкая черта, которую проводит христианство между любовью к грешнику и ненавистью к его греху, существует в нас, сколько мы себя помним. Вы не любите того, что сделали, а себя любите. Вы, быть может, считаете, что вас мало повесить. Быть может, вы даже пойдете в полицию и добровольно примете наказание. Любовь не пылкое чувство, а упорное желание, чтобы тот, кого мы любим, обрел высшее благо.

Не ждите от Шредингера Демокритовой ясности - он слишком много знает. Не ждите от св. Афанасия Великого легкости Бернарда Шоу - он тоже знает слишком много.

Одни фантастику и сказку способны понять в любом возрасте, другие не поймут никогда. Если книга удалась и нашла своего читателя, он почувствует ее  силу. Сказки обобщают, оставаясь в то же время конкретными; представляют в осязаемой форме не понятия, а целые классы понятий, они избавляют от несообразностей. И идеале сказка может дать даже больше. Благодаря ей мы приобретаем новый опыт, потому что сказки не «комментируют жизнь», а делают ее полнее.

«Иногда лучше рассказать обо всём в сказке»