Лютики, бублики, братина кваса,
Ночь или утро, века, как века,
Белая, черная, желтая раса,
Впрочем, одна – для меня дурака.

28 сентября 2013

Миллиметр за миллиметром исчезали линии прежнего лица, таяли глаза и становились добрее, овал губ вытягивался, сплющивался и превращался в узкую нить, менялось лицо, и менялись глаза — только лицо становилось жестче, хищнее и наружу выступала улыбка, а  жестокость пряталась за той улыбкой, но не могла исчезнуть совсем, а почти выступала из-под нее. И странно: глаза были добрее различимой жестокости. Видимо, глаза не менялись вовсе, только лицо назад они были жестки и тяжелы, а сейчас их недоброта в сравнении с жестокостью казалась добротою. Где была правда? В глазах? Но они были так различны в облике своем. В лице? Но оно менялось в зависимости от времени, которое выглядело подобно. Казалось, ничего не может быть страшнее этих тонких губ, морщин, прошитых красно-синими сосудами, этой жесткости, которая прикидывалась улыбкой и нежностью, вниманием, и состраданием, и участием.

Гример и Муза

…моя  проза вышла из того самого иного, сумеречного сознания, существующего за пределами рационального, с которыми традиция связывает такое неопределенное понятие, как поэтическое вдохновение. Для Пушкина это «священная жертва» Аполлону. Чтобы снизить пафос этих строк, замечу, что для меня, человека, занимавшегося изучением архаических культур, где большую роль играет жертвенный обряд, пушкинское «пока не требует поэта к священной жертве Аполлон», наполнилось новым смыслом после того, как пришлось потерять часть своей плоти под ножом жрецов современной медицины.

«В пространстве тысячелетия»

Муза остановила запись. Закрыла лицо руками. Она плакала: «Не хочу бессмертия, не хочу, не хочу. Господи, какое счастье, что есть день Ухода, какое счастье, что все это кончается, какое счастье, что мое тело молодо, что я могу видеть себя и  любить себя…»

Гример и Муза

Муза убрала сад. Вымыла следы крови и мяса. Подмела опавшие листья. Ничего путного она не придумала. И ей захотелось к себе, в свой сад, к Гримеру, от чужих тайн, от чужой грязи.

Гример и Муза

Мы связаны бываем с целым светом —
Листком бумаги, ниткой телефонной
И детскою игрой в  любовь и  долг

Ю.Ханону... (20 марта 1978)

На улице дождь схватил ее, сжал, как будто стараясь сделать маленькой, легкой, чтобы своими струями сбить ее с тротуара и унести за пределы Города.

Гример и Муза

Не надо тратить смертные часы,
На  стыд и  страх, на несвободу духа,

Гостившим Там... (28 апреля 2014)

О массовом потребителе — пусть читает, что хочет, придет время и его внесет течением в Лужники не на  футбол. О власти кесаря. Она и  Литература несовместны. О власти духа. Она и Литература — пример синонимии. Те и другие бессмертны и востребованы. А что  народ, толпа, потребитель? Тоже бессмертны. Справились с квартирным вопросом, справятся и с обмороком, и с беспамятством и с равнодушием. Если не справятся — съедят друг друга или вымрут.

«В пространстве тысячелетия»

Пока Город сопел, и потел, и видел вещие сны, бедные души грешников, обгоняя друг друга, как воздушные шары, полные высоты, торопились сквозь дождь туда — отсюда. А тела? В городе, в котором постоянно идет дождь, это ли проблема? Все растворимо — и тело тоже.

Гример и Муза

Россия — сплошная Троя,
У Рима, как в горле кость.
Нас было на свете трое,
Из нас, я — последний гость.

Г. Гачеву (7 января 2013)

Скажем, звуки рояля, на котором исполняют «Фантазию– экспромт» Шопена менее слышны, чем работающая рядом пилорама. В оные годы по приказу литфонда рабочие, разломав, выкинули из переделкинского дома Пастернака рояль, на котором играл Генрих Нейгауз. Так вот, после того как крышку рояля разбили топором, играть на нем было безнадежно даже самому совершенному музыканту. Сейчас же на каждом дне рождения Пастернака этот рояль вновь звучит прекрасно. Но для этого его надо было восстановить и настроить.

«В пространстве тысячелетия»

Смотри, — в руке горящее железо
Прожгло ладонь до самое кости
В тональности мажорной до диеза,
В веселой роли шлюхи травести.

12 июня 2013

Сруби меня – и в небе будет яма,
С корнями неубитыми в глуби. …

Г. Гачеву (9 мая 1978/6 июня 1980)

Стихотворения рождаются сами из воздуха, если умеешь слышать; из тоски, которая никуда не уходит, если ты не пьешь; из  любви, из сострадания, если ты бессилен помочь, и из прочего сора человеческих переживаний.

«В пространстве тысячелетия»

Ты зря  живешь, твой ум не изнемог,
Ты,  мальчик, никогда не знал его названья.

6 января 1977

Ты прожил день. А мог прожить и год,
А мог прожить… Кому какое дело, ….

Размышление о смерти Дмитрия Голубкова (21 ноября 1985)

Что касается поэзии, она всего лишь тень во времени, которая естественным образом повторяет форму нашего сумеречного сознания.

«В пространстве тысячелетия»