Вот превосходное правило, которым следует руководствоваться в искусстве насмешки и шутки: осмеивать и вышучивать нужно так, чтобы осмеянный не мог рассердиться; в противном случае считайте, что шутка не удалась.

Вот  человек, неспособный снискать уважение к себе. Значит, ему остается одно: сначала сделать карьеру, потом окружить себя всякой сволочью.

Во  Франции семь миллионов человек живут милостыней, а двенадцать - не в состоянии ее  подать.

В последние годы жизни Фонтенель жалел о том, что не женился; он забыл, что прожил девяносто пять лет, не зная забот.

В природе каждое явление - запутанный клубок, в обществе каждый человек - камешек в мозаичном узоре.

В простодушных рассуждениях ребенка из хорошей семьи заключена порой презанятная философия.

Вредные для  государства глупости и ошибки, на которые министр толкает своего повелителя, лишь укрепляют подчас его положение: он как бы еще теснее связывает себя с монархом узами сообщничества.

В свете у нас троякого рода друзья: одни нас любят, другие ненавидят, третьи просто не помнят.

В серьезных делах люди выказывают себя такими, какими им подобает выглядеть; в мелочах - такими, какие они есть.

В складе ума или  души человека с могучим характером почти всегда есть некая романтическая черта. Рядом с ним тот, кто лишен этой черты, будь он трижды умен и порядочен, все равно что  художник искусный.

Всякий раз, когда я вижу женщин, да и мужчин, слепо кем-то увлеченных, я перестаю верить в их способность глубоко чувствовать. Это правило меня еще ни разу не обмануло.

Всякое благодеяние, немилое сердцу, отвратительно. Благодеяние это, или святыня, или мертвый прах. Мысль о нем надо хранить как драгоценность или навсегда отбросить.

Всякое общественное мнение - глупость, так как оно понравилось большинству.

В уединении мы счастливей, чем в обществе. И не потому ли, что наедине с собой мы думаем о предметах неодушевленных, а среди людей - о людях?

Выслушать чужую тайну - это все равно что принять вещь в заклад.

Глубокое равнодушие, с которым люди относятся к добродетели, кажется мне более возмутительным, чем  порок.

Глупости и ошибки, на которые министр толкает своего повелителя, лишь укрепляют подчас его положение: он как бы еще теснее связывает себя с монархом узами сообщничества.

Глупость не была бы подлинной глупостью, если бы не боялась ума.  Порок не был бы подлинным пороком, если бы не питал ненависти к добродетели.