Из всех страстей (к власти, к славе, к наркотикам, к женщине) страсть к женщине все-таки – самая слабая.

Каждый человек — целая вселенная и потому больше чем планета на которой живет.

Мы меняемся и желания наши меняются и странно было бы стремиться всю  жизнь к чему-то одному словно это неподвижный горный пик к которому направляется альпинист.

Мы не в изгнаньи мы в посланьи.

Видоизмененная цитата из «Лирической поэмы» Берберовой (1924-1926), ставшая девизом «первой эмиграции». Нередко приписывалась другим лицам, напр.: «Пророчески верно сказал Д. С. Мережковский в 1921 году в Париже: «Мы не в изгнаньи – мы в посланьи!»« (Р. Гуль, «Я унес Россию»). Точная цитата: «Я не в изгнаньи – я в посланьи».

Не все в  жизни надо читать, не обо всем иметь свое мнение, можно не стыдиться чего-либо не знать.

Ненавижу пошлость женской городской буржуазной жизни. Лучше стирать готовить ходить за садом. Люблю прогулки на велосипеде беготню с собаками вечернюю тишину деревенского дома.

« Одиночество мое начинается в двух шагах от тебя», – говорит одна из героинь Жироду своему возлюбленному. А можно сказать и так: одиночество мое начинается в твоих объятиях.

Одни хотели мир изменить. Другие хотели мир поправить. Между этими двумя племенами не могло быть смешанных браков.

Перечитываю «Дьявола» Л. Толстого. Как мы теперь понимаем, он был безусловно одержим сексуальной манией. Музыка – пол, толстые бабьи ноги – пол, красивое платье – опять пол, Венера Милосская – пол.

Хуже всего — девственность. Что-то уродливое внушающее брезгливость гадливость отвращение. Никогда никому не раскрыться — предел противоестественного.

Цивилизация есть усложнение жизни из одноэтажной жизнь делается многоэтажной. Потом начинают на этом здании нарастать всякие башенки и балкончики потом флигельки обрастают мезанинчиками. И эта ложная готика-рококо вдруг делается помехой жизни.

Чужая любовь ко мне, мною не разделяемая, делает меня злой: мне кажется, что кто-то накладывает на меня руку, и мне хочется ударить эту руку.

Я вижу теперь что самое страшное что может со мной случиться это что я могу высохнуть. Высохнут глаза высохнет рот высохнет мозг. Не будет никаких соков а я буду все еще  жить и жить — может быть сорок лет. Жить без соков — это самое страшное для человека.

Я не умею любить прошлое ради его «погибшей прелести» – всякая погибшая прелесть внушает мне сомнения: а что, если погибшая она во сто раз лучше, чем непогибшая? Мертвое никогда не может быть лучше живого.