Мы все изгнанники и на родине.

…Надоели эти географические фанфаронады наши: От Перми до Тавриды и проч. Что же тут хорошего, (…) что у нас от  мысли до мысли пять тысяч верст.

«Записные книжки», 14 сент. 1831 г. «...От Перми до Тавриды, / От финских хладных скал до пламенной Колхиды», и т. д. – из стихотворения А. Пушкина «Клеветникам России» (1831).

О некоторых сердцах можно сказать, что они свойства непромокаемого: слезы ближних не пробивают их, а только скользят по ним.

Орангутанг ли наш Адам?
От обезьян идем ли мы?
Такой вопрос решать не нам:
Решат ученые умы.

В науке неуч и профан,
Спрошу: не больше ль правды в том,
Что вовсе не от обезьян,
А в обезьяны мы идем?

Похвала недостойному лицу не возвышает хваленого, а унижает хвалителя.

При известии о гибели Лермонтова: В нашу поэзию стреляют удачнее, чем в Лудвига Филиппа: вот второй раз, что не дают промаха.

Сравнил я  страх со щукою. Кто любит ее, тот заводи в пруду, но знай, что она поглотит всю другую рыбу. Кто хочет страха, заводи его в  сердце подвластного, но помни, что он поглотит все другие чувства.

Умная женщина говаривала: «люблю старшего своего племянника за то, что он умен, меньшого люблю за то, что глуп».

У нас от  мысли до мысли пять тысяч верст.

У нас самодержавие значит, что в России все само собою держится.

Хитрость - ум мелких умов.

Цари не злее других людей. Доказательство тому, что обыкновенно обижают они тех, которых не видят, чтобы угодить тем, которых видят.

Честному человеку не следует входить ни в какое тайное общество, хотя бы для того, чтобы не очутиться в дурном обществе.

Чиновник огромного размера.

«Старая записная книжка» (о М. М. Сперанском) Вяземский 2003, с. 193

Что за жалкое творение человек и за жалкое создание человеческий род. Сам себя и жмет, и бьет, и рубит, и жарит. И  добро еще если могли бы прожить мы годов тысячу, то уж так и быть, можно бы похлопотать и потеснить себя: но теперь каждый из чего хлопочет? Из нескольких минут и то неверных. Правду говорил проповедник, увещевая прихожан своих воздержаться от любовных удовольствий. Добро, говорил он, если это  наслаждение продолжалось бы день, ну хоть несколько часов, ну хоть час, хоть полчаса, и того нет, минуты две, три, так, так (и объясняя слова свои пантомимою рук) et vous voila dannй. Так и с  жизнью.

Язык есть исповедь народа,
В нем слышится его природа
Его  душа и быт родной.

Язык - инструмент, едва ли не труднее он самой скрипки. Можно бы еще заметить, что  посредственность как на одном, так и на  другом инструменте нетерпима.

Я пережил и многое и многих,
И многому изведал цену я.
Теперь влачусь один в пределах строгих
Известного размера бытия.