Во времена Платона Демиург (творец) мыслился как ремесленник. В наше время, мы описываем работу ремесленника как божественное творение. Эти две теории поднимают свой предмет то очень низко, то очень высоко.

Возраст — это не причинный фактор, и не свойство какого-то таинственного существа, это просто метр, с помощью которого измеряется время. Возраст в такой же мере ответственен за трудности последних лет, как и часы, висящие на стене.

В позиции медитации руки Будды как бы бездеятельно смыкаются друг с другом, но на самом деле они создают замкнутую цепь скрытой циркуляции, по которой движется духовная энергия, исходящая из головы. Подобную версию представляют портретные фигуры Модильяни, у которых, кстати сказать, глаза часто лишены зрачков. У Будды глаза также не сфокусированы на каком-то внешнем предмете.

В пользу Фрейда могут служить некоторые примеры, когда секс не был только конечной символической целью, но и служил символом для скрытых значений. Гегель цитирует Геродота, который говорит, что Сесострис ставил колонны в виде фаллоса в странах, которые ему удавалось завоевать. Но если он встречал малейшее сопротивление, то приказывал высекать на монументах изображение женских гениталий.

В предисловии к своей книге Каспар Лаватер пишет: «Бог покровительствует тем, кого он любит за их непроизвольную склонность к чтению».

В раннем искусстве, когда художник не сдерживался требованием реалистической точности, размеры изображаемого предмета определялся его функцией в визуальном представлении. Для этих целей кинематограф контролировал размер, определяя дистанцию между объектом и камерой. Поэтому пистолет в руке принимал размеры целой толпы. Это свободное обращение с размерами часто играло негативную роль. Скорее, опыт, руководимый древней и существующей перцептивной логикой.

В ранних рисунках детей элементы слагаются между собой по методу сочетания. Голова, шея, руки совершенно независимы, безотносительно к тому, что будет сделано позже. Похожим образом на ранних уровнях «примитивного» мышления процесс умирания или рождения понимается не как модификация тела, а как простое удаление. Болезни вторгаются и овладевают телом подобно инкубам. Дух понимается как независимая сущность, влагаемая в тело или изымаемая из него. Функциональной модификация — это  идея высшего порядка. В искусстве, представление о модификации форм тоже приходит позже.

В ранних рисунках оверлепинг не существовал. Предметы рисовались отдельно, рядом друг с другом, каждый в своей собственной завершенности. Тоже самое относилось и к воображению. В частности, к историческим образам. Я убедился, что работы Мане сохраняли оверлепинг на 20 лет дольше, чем работы Сезанна.

В Риме пожилой служитель в церкви Сан Карлино говорил мне: «Здесь все украшения были созданы по дизайну Борромини: алтарь, скамьи, — все, за исключением радиаторов отопления».

В рисунках Гойи я нахожу формы, которые редко создаются на уровне микроструктуры. Элементы этих рисунков, небольшие линии и пятна краски, невыразительны и они совершенно не скоординированы. Более того, часто они выглядят безобразными. Только его большие композиции выглядят понятными и прекрасными.

В своей книге «По ту сторону принципа удовольствия» Фрейд использует термин “das Jenseites”, традиционное немецкое слово для английского “the beyond”, то есть «после жизни». Он сознательно использовал смерть для главного предмета своей книги.

В своей поэме «Художник» Шиллер называет смерть «великодушием необходимости».

В скульптурах Родена мы находим в большей степени анатомию мускулов, жест и пантомиму, но никогда в них не найдем организованное визуальное выражение, которое делает понятным искусство. Такой же дефект мы находим у великого учителя Родена — Микеланджело. Я теряю себя в огромном покрывале св. Петра в «Пьета» или в бороде Моисея.

Вспоминаю, какие картины висели в комнате моих родителей. Это была картина Рембрандта, изображающая священника Ансло, утешающего вдову, (из Берлинского музея) и «Мадонна на троне» Андреа дель Сарто. Только теперь, через полвека, я понимаю курьезное несоответствие христианского искусства на стене нашего дома и еврейского происхождения моей семьи. Я затрудняюсь сказать, что значили для нас эти картины: доброе, благородное лицо священника, идеальная красота мадонны, преданность среднего класса к традиционному искусству — все это, я уверен, было сублимированно. Как и хорошие слуги, картины выполняют свою службу неприметным образом.

В сравнительно обозримом времени стало принятым писать литературу как сообщение о том, что кто-то увидел или о чем-то подумал. До этой даты — кто был первым писателем такого типа, как не Пруст? — в книгах один литературный характер рассказывал другому какую-нибудь историю. Например, Одиссей рассказывает о своих приключениях при дворе феаков или Эней рассказывает историю о Троянской войне. У Пруста универс литературного дискурса переключается с физического мира тел на умственный мир мыслителя или наблюдателя. Пожалуй, этот процесс начинается уже в «Размышлениях» Декарта.

В туалете самолета японский авиалиний надпись: «Не бросайте в туалет иностранные предметы!»

В фильме Энди Уорхола «Жратва» человек в течение получаса медленно жует свою пищу. Для зрителей это представление превращает кино из удовольствия в пытку. Вместо того, чтобы укоротить время, этот фильм ужасно затягивает его. Вместо того, чтобы сообщить что-то зрителю, фильм показывает пустоту жизни. Человек сиди на скамейке в метро и жует, совершенно игнорируя окружения и аудиторию. В конце концов, фильм демонстрирует ничего, кроме бесполезности вуариеризма. Человеческое лицо становится частью тела, и его показ сопровождается бесстыдным безразличием к зрителю.

Вчера вечером, засыпая, я прочем стихотворение Жака Пре- вера “La crosse en l’air”, посвященное отцу римскому Папе Пию. В ней содержится замечательная строка “La pipe аи papa du Pape Pie pue” (Трубка отца Папы Пия пахнет»), Я вдруг неожиданно удивился тому, что  Папа может иметь отца, хотя он не может иметь сыновей. На примитивном уровне мысль о роде имеет следующую коннотацию: Папа должен родиться от Папы, как лошадь рождается от лошади. По-видимому, здесь присутствует аристотелевское понимание о рождении родов.