Мне нравится тот способ, с помощью которого Чарли Чаплин оценивал свои фильмы. Когда фильм, или отдельная его часть, были готовы, он показывал их группе случайно собранных людей. Вместо того, чтобы спрашивать: «Как вам это понравилось?», он хотел знать: «Что вы видели?». И когда мнения зрителей совпадали с его замыслом, он был доволен. В моих собственных работах я тоже никогда не говорю, что я думаю о том, что сказать. Когда моя  жена Мэри читает мою рукопись и показывает мне ее  недостатки, я успокаиваю себя мыслью, что даже Чаплин не был уверен в том, что он сказал то, что он хотел сказать. И это в таких чудесных картинах!

Мне приснился сон, в котором я находился в гостинице, где регистратор сказал: «Заполните анкету и напишите Ваше имя на фотографии». Фотография оказалась изображением большого пейзажа, и мне было трудно расписаться на ней, так как мешало дерево. Моя подпись становилась все крупнее, так как я пытался приспособить ее к размерам дерева. В конце концов, я сказал: «Уберите от меня это дерево». Когда я проснулся, я вспомнил, что мне предстояло написать главу о восприятии, в которой я пытался объяснить, что восприятие определяется размерами воспринимаемой материи. Очевидно, мой сон выражал сомнение, смогу ли я справиться с этой сложной работой.

Многие из тех, кто восхваляет демократию довольно счастливы под авторитарным режимом, который освобождает их от проблемы выбора и оставляет свободу жаловаться на большое правительство. Демократия в Соединенных Штатах состоит из тысячи местных авторитарных режимов — в городах, школах, компаниях, семьях.

Моделируя или рисуя, я начинаю с внутреннего ядра предмета, а затем двигаюсь от него к поверхности предмета. Вырезая, я напротив, двигаюсь от внешнего к внутреннему. Скульптор обходит вокруг куска дерева подобно тому, как боксер скачет перед своим противником, пробуя раскрыть его защиту, чтобы в конце концов добраться до него. И тогда он уже работает с тем, что находится внутри.

Может ли простой и небольшой предмет в массовой культуре выполнять функцию произведения искусства? Когда на выставке Вы протискиваетесь через толпу, сможете ли Вы оценить красоту инкрустированных ящичков или великолепных рукописей? На самом деле, только несколько человек видят эти предметы или знают о них. Теперь, когда привилегия принадлежит всем, никто не видит привилегированные предметы. Я думал об этом в Уффици и Лувре. Хотя Мона Лиза у всех на виду, она более не смотрится, главным образом потому, что всем доступно ее видеть.

Может ли «черное искусство» быть понято белыми людьми? Этот вопрос может задать только тот, кто не знает, как ограничено наше понимание искусства. Понимаем ли мы африканское или греческое искусство? Понимаем ли мы  живопись Матисса или акварели нашего соседа?

Может существовать форма без цвета, но невозможен цвет без формы. Ван Гог в одном из своих писем замечательно описывает схему цветов. Необходимо знать, сколько пространства нужно для каждого из цветов, и каково их сочетание. Какое пространство занимает цветовое пятно, и где, помимо пространства картины, эти цвета находятся? Необходимо также знать, какие предметы цвет может изображать. Все эти рассуждения о цветовой гамме и композиции цветов очень сложны. Но таких проблем не существует для формы. Существуют историки искусства, которые предпочитают черно-белые слайды для своих лекций, и не только потому, что многие цветные слайды чудовищно обманывают, но еще и потому, что профессорам легче анализировать произведение искусства без цвета. Эта практика достойна сожаления, но этого требует понимание формы.

Можно заметить, что на высших уровнях совершенства произведения искусств различных культур начинают удивительным образом напоминать друг друга. На выставке бронзовых голов из Нигерии, которым насчитывается 500 лет, я был поражен их классической красотой, которая напомнила мне не только

Можно научить обезьяну рисовать красные линии, показывая ей каждый раз красный предмет. Но это не научит ее семантике подобия. Животное может установить умственные ассоциации между двумя типами вещей и научиться распознавать их общность. Но оно не сможет познать, что один предмет может означать другой. Это — трудная вещь, и именно поэтому человек и обезьяна принадлежат разным сообществам.

Мой внук и я часто рисовали наш особняк на берегу океана в окружении деревьев. Однажды мы сидели в ста метрах от дома уже в темноте, и было трудно различать все детали. Я сказал ему: «То, чего ты не видишь, не рисуй». Но вскоре я понял, как трудно ему последовать моему совету. В течение многих веков в Западном искусстве практиковалась свобода рисовать то, что когда-либо видел.

Мой  отец был младшим из семи детей, которые родились в период взрыва рождаемости между 1857 и 1867 годами. Их  мать Джулия Мейер жила с 1883 по 1886. Ей было 25 лет, когда родился первый ребенок и 33 года, когда родился мой отец. Ее отец, мой дедушка, Джулиус Арнхейм, жил с 1825 по 1883 год. Он был владельцем писчебумажного магазина.

Мой  отец (1867–1943) умер в Окленде, Калифорния в возрасте 76 лет. Моя  мать, Бетти Гутерц (1879–1966) умерла от рака в Германии, где она жила у моей старшей сестры Лени. Мой первый ребенок, Анна, родилась в 1934 году от моей первой жены Аннет Сикке в Риме и умерла в 1940 году от болезни Ходгкин. Моя вторая жена, Мэри Фраме, родилась в 1918 году, и мы поженились в 1953. Наша дочь Маргарет Неттинга родилась в 1947 году от первого брака моей жены.

Молодой учитель спрашивает меня, как он узнает время, когда надо будет кончать занятия. Подумав мгновение, я ответил: «Как только услышите себя говорящим, кончайте Вашу лекцию».

Моя  жена Мэри заметила, что японские собаки имеют восточные морды, точно также, как и у эскимосских собак. Это  результат естественного отбора? Джулиан Хаксли в своей книге «Новые бутылки для нового вина» приводит фотографию краба, которая напоминает лицо самурая. Происходит ли нечто подобное с собаками у монголов? И не придаем ли мы западное выражение своим собакам?

Моя  жена Мэри сфотографировала Падающую башню в Пизе, она немного поправила камеру, чтобы снять ее целиком. Картина оказалась исключительно перпендикулярной. Отклонение компенсировалось отклонением.

Мы можем воображать, как великие художники или ученые говорили о своих работах. Но это зависит от того расстояния, на котором они находились от нас. Я еще могу слышать Матисса или Сезанна, беседующих на живом французском языке, или Эйнштейна, беседующего на немецком. Но трудно вообразить Леонардо или Микеланджело, разговаривающих по-итальянски на улицах Флоренции. Или Рембрандта или Спинозу, говорящих по-голландски. Именно поэтому исторические фильмы так неудачны. Далекий от нас язык их жизненной драмы может звучать неестественно, и простые, бытовые слова не будут соответствовать нашей удаленности от их характеров.

Мы только что оправились от всеобщего поклонения архетипам Юнга, как на нас набросилась лингвистика Хомского, согласно которой структура языка врождена в зародышевую клетку. Вместо того, чтобы признавать, что мир опыта имеет свою собственную структуру, мы предпочитаем облегченный вариант, считая наблюдаемую структуру врожденной.

Мышление это далеко не полный регистратор всего того, что происходит в организме. Большинство из того, что мы видим и чему учимся, происходит от  знания, которое нервы по мере надобности доставляют из своего хранилища. Психоанализ редко берет на себя смелость признать, что местом, где  память обретает свой смысл, является ум, а не сознание. И только психология восприятия позволяет нам понимать, что все наши законы только описывают то, что мы видим и слышим. Мы не получаем объяснения, пока не докапываемся до процессов физиологии.