Недостойные пастыри всегда были. И при Златоустом, и раньше его на епископских кафедрах сидели сребролюбцы, развратники и т. д. И всегда это будет. И, несмотря на это,  Церковь всегда была и будет чиста и непорочна и пастырское звание всегда будет величайшим званием на земле…

Не любил он и не понимал не только новые течения религиозно-философской мысли, но и  искусство эпохи перелома, воспринимая его тоже только как «декадентство». — Воспоминания о Тихомирове

Об этой книге трудно спорить. Я помню, один архимандрит в «Миссионерском журнале» назвал ее печатно «букетом ересей». Один духовный старец на мой боязливый вопрос, как он относится к Флоренскому, ответил: «Как же отношусь — конечно хорошо. Он был только еще  юный, еще что-то не договорил». Нас тогда эта книга подвела к живому касанию церковных стен. — О  труде П. А. Флоренского «Столп и утверждение истины»

Одна знакомая рассказывала, как за такой же вот веселой трапезой после богослужения Владыка <Афанасий>, высмеивая елейность, сказал, передавая кому-то чайную ложку: «Возьмите эту ложечку — ею сам владыченька кушал».

Он < епископ Афанасий (Сахаров)> был одним из тех русских епископов-подвижников XX века, «ихже имена Ты, Господи, веси».

Он жил как монах, и то, что раза два было так, что перед нами на столе стояла бутылка красного кислого вина и он мне говорил стихи Брюсова, не ослабляло, а еще подчеркивало это восприятие его  жизни. Это было вольное монашество в миру, с оставлением в келье всего великого, хотя бы и темного волнения мира.

Оторвавшись от смиренной святости, вера пошла по пустыням духовных училищ, оформлялась в кирпичах богословских трудов, книг, которые никого ни в чем не убеждали, засыхала под солнцем обрядового благополучия. И вот пришел конец вере, конец христианского пути.

книга Моим детям и друзьям, 1956 г.

Отступление наше, то есть всех тех, кто «как бы верует», от веры зашло так далеко, что никакими благочестиво-умеренными разговорами о нарушении церковных уставов ничего не достигнешь.

книга Моим детям и друзьям, 1956 г.

Период перед Первой мировой войной был наиболее душным и страшным периодом русского общества. Это было время еще живой «Анатэмы», еще продолжающихся «огарков» и массовых самоубийств молодежи, время разлива сексуальной литературы…

Писал <Дурылин> он со свойственной ему стремительностью и легкостью сразу множество работ. Отчетливо помню, что одновременно писались, или дописывались, или исправлялись рассказы, стихи, работа о древней иконе, о Лермонтове, о церковном Соборе, путевые записки о поездке в Олонецкий край, какие-то заметки о Розанове и Леонтьеве и что-то еще.

Помню, он <Афанасий (Сахаров)> говорит: «Если бы было нужно иметь в Церкви не семь, но восемь таинств, то я хотел бы, чтобы этим восьмым было монашество.»

При  жизни отца все правые ящики его стола были заполнены «арестантскими» письмами, живыми знаками благодарности. Писали из тюрьмы, и с пересылочных этапов, и с поселения в Сибири, и с Сахалина. <…> Большинство писем были наполнены благодарностью за материальную помощь.

Природа, очевидно, не сомневается в необходимости подвига очищения человека.

Самый страшный человеческий грех, по существу самый для него противоестественный и наименее при этом теперь нами осознаваемый — это  гордость.

книга Моим детям и друзьям, 1956 г.

Святая вера! Вот то сочетание, которого у нас нет, вот почему мы не угодны Богу, вот почему мы не угодники Его, не святые Его, а противники.

книга Моим детям и друзьям, 1956 г.

…Сергей Николаевич <Дурылин> как-то мне сказал: «Нельзя на одной полке держать Пушкина и Макария Великого».

Сердце всегда хочет веры, потому что оно органически хочет тепла. — «Моим детям и друзьям»

Сердце всегда хочет веры, потому что оно органически хочет тепла.

книга Моим детям и друзьям, 1956 г.