Ветер ярый, ветер гневный,
Рвущий в море паруса,
Я твои в струне напевной
Вызываю голоса.

Сердцу скучно быть спокойным, —
Застучи в моей крови,
Словно посвистом разбойным
Злые силы созови.

Разорви сознанья привязь,
Всем страстям открой пути.
Своевольем осчастливясь,
Время к бездне подойти.

Ветер ярый, ветер гневный,
Рвущий в море паруса,
Разбуди в струне напевной
Ветровые голоса!

Ветер ярый, ветер гневный...

В земле бесплодной не взойти зерну,
Но кто не верил чуду в час жестокий? —
Что возвестят мне пушкинские строки?
Страницы милые я разверну.

Опять, опять «Ненастный день потух»,
Оборванный пронзительным «но если»!
Не вся ль душа моя, мой мир не весь ли
В словах теперь трепещет этих двух?

Чем жарче кровь, тем сердце холодней,
Не сердцем любишь ты — горячей кровью.
Я в вечности, обещанной любовью,
Не досчитаю слишком многих дней.

В глазах моих веселья не лови:
Та, третья, уж стоит меж нами тенью.
В душе твоей не вспыхнуть умиленью,
Залогу неизменному любви, —

В земле бесплодной не взойти зерну,
Но кто не верил чуду в час жестокий? —
Что возвестят мне пушкинские строки?
Страницы милые я разверну.

В земле бесплодной не взойти зерну...

Вчера ты в этой жизни жил,
Был на меня твой взгляд приподнят, —
И вот, сам дьявол услужил,
Тебя являя мне сегодня:

В сафьянный вклеен переплет,
Ты на листе старинной книги.
Бровей все так же крут разлет,
Все так же лба покоен выгиб.

И лиходумных глаз мягка
Монашеская поволока,
И та же алчность и тоска —
Твой рот, прорезанный жестоко.

Лишь милой вольностью одежд
Век отдаленный обозначен, —
Ревнивый, тощий смокинг где ж?
Докучно стан твой им не схвачен.

Груди не очертил жилет
Самодовольным полукругом, —
На тьме волос твоих берет,
Плаща зыбится ткань упруго.

И складка каждая вольна —
Здесь широка, там снова уже —
Атласа темная волна
У шеи тает в пене кружев…

В безмерный час тоски земной
О смерти, об иной отчизне,
Открыто дерзко предо мной
Свидетельство нетленной жизни.

Вчера ты в этой жизни жил... Я воскрешенья не хочу... Ф. Сологуб

В этот вечер нам было лет по сто.
Темно и не видно, что плачу.
Нас везли по Кузнецкому мосту,
И чмокал извозчик на клячу.

Было все так убийственно просто:
Истерика автомобилей;
Вдоль домов непомерного роста
На вывесках глупость фамилий;

В вашем сердце пустынность погоста;
Рука на моей, но чужая,
И извозчик, кричащий на остов,
Уныло кнутом угрожая.

В этот вечер нам было лет по сто...

Где море? Где небо? Вверху ли, внизу?
По небу ль, по морю ль тебя я везу,
Моя дорогая?

Отлив. Мы плывем, но не слышно весла,
Как будто от берега нас отнесла
Лазурь, отбегая.

Был час. — Или не был? — В часовенке гроб,
Спокойствием облагороженный лоб, —
Как странно далек он!

Засыпало память осенней листвой…
О радости ветер лепечет и твой
Развеянный локон.

Где море? Где небо? Вверху ли, внизу?.. Февраль 1915 (?)

Голубыми туманами с гор на озера плывут вечера.
Ни о завтра не думаю я, ни о завтра и ни о вчера.
Дни — как сны. Дни — как сны. Безотчетному мысли покорней.

Я одна, но лишь тот, кто один, со вселенной Господней вдвоем.
К тайной жизни, во всем разлитой, я прислушалась в сердце моем, —
И не в сердце ль моем всех цветов зацветающих корни?

И ужели в согласьи всего не созвучно биенье сердец,
И не сон — состязание воль? — Всех венчает единый венец:
Надо всем, что живет, океан расстилается горний.

Голубыми туманами с гор на озера плывут вечера...

Даль стала дымно-сиреневой.
Облако в небе — как шлем.
Веслами воду не вспенивай:
Волн не надо, — зачем!

Там, у покинутых пристаней,
Клочья не ваших ли коль?
Бедная, выплачь и выстони
Первых отчаяний боль.

Шлем — посмотри — вздумал вырасти,
Но, расплываясь, потух.
Мята ль цветет, иль от сырости
Этот щекочущий дух?

Вот притянуло вас к отмели, —
Слышишь, шуршат камыши?..
Много ль у нас люди отняли,
Если не взяли души?

На закате

Да, я одна. В час расставания
Сиротство ты душе предрек.
Одна, как в первый день создания
Во всей вселенной человек!

Но, что сулил ты в гневе суетном,
То суждено не мне одной, —
Не о сиротстве ль повествуют нам
Признанья тех, кто чист душой?

И в том нет высшего, нет лучшего,
Кто раз, хотя бы раз, скорбя,
Не вздрогнул бы от строчки Тютчева:
«Другому как понять тебя?»

Да, я одна. В час расставания...

«Девочкой маленькой ты мне предстала неловкою»—
Ах, одностишья стрелой Сафо пронзила меня!
Ночью задумалась я над курчавой головкою,
Нежностью матери страсть в бешеном сердце сменя, —

«Девочкой маленькой ты мне предстала неловкою».
Вспомнилось, как поцелуй отстранила уловкою,
Вспомнились эти глаза с невероятным зрачком…
В дом мой вступила ты, счастлива мной, как обновкою:
Поясом, пригоршней бус или цветным башмачком, —
«Девочкой маленькой ты мне предстала неловкою».

Но под ударом любви ты — что золото ковкое!
Я наклонилась к лицу, бледному в страстной тени,
Где словно смерть провела снеговою пуховкою…
Благодарю и за то, сладостная, что в те дни
«Девочкой маленькой ты мне предстала неловкою».

Девочкой маленькой ты мне предстала неловкою. Сафо. Февраль 1915 (?)

Должно быть, голос мой бездушен
И речь умильная пуста.
Сонет дописан, вальс дослушан
И доцелованы уста.

На книгу облетает астра,
В окне заледенела даль.
Передо мной: «L’Abesse de Castro»,
Холодно-пламенный Стендаль.

Устам приятно быть ничьими,
Мне мил пустынный мой порог…
Зачем приходишь ты, чье имя
Несет мне ветры всех дорог?

Должно быть, голос мой бездушен... 3 сентября 1915

Если узнаешь, что ты другом упрямым отринут,
Если узнаешь, что лук Эроса не был тугим,
Что нецелованный рот не твоим лобзаньем раздвинут,
И, несговорчив с тобой, алый уступчив с другим,

Если в пустыню сады преобразила утрата, —
Пальцем рассеянным все ж лирные струны задень:
В горести вспомни, поэт, ты слова латинского брата:
«Все же промчится скорей песней обманутый день».

Если узнаешь, что ты другом упрямым отринут... 1912

Журавли потянули к югу.
В дальний путь я ухожу.
Где я встречу ее, подругу,
Роковую госпожу?

В шумном шелке ли, в звонких латах?
В кэбе, в блеске ль колесниц?
Под разлетом бровей крылатых
Где ты, ночь ее ресниц?

Иль полунощные бульвары
Топчет злой ее каблук?
Или спрятался локон ярый
Под монашеский клобук?

Я ищу, подходя к театру,
И в тиши церковных стен-
Не Изольду, не Клеопатру,
Не Манон и не Кармен!

Журавли потянули к югу... Святые Горы, 1 августа 1915

«Забыла тальму я барежевую.
Как жаль!» — сестре писала ты.
Я в тонком почерке выслеживаю
Души неведомой черты.

Ты не умела быть доверчивою:
Закрыты глухо а и о.
Воображением дочерчиваю
Приметы лика твоего.

Была ты тихой, незатейливою,
Как строк твоих несмелый строй.
И все, что в сердце я взлелеиваю,
Тебе б казалось суетой.

Но мне мила мечта заманчивая,
Что ты любила бы меня:
Так нежен завиток, заканчивая
Вот это тоненькое я.

Забыла тальму я барежевую... Памяти моей матери

Закат сквозь облако течет туманно-желтый,
И розы чайные тебе я принесла.
В календаре опять чернеет знак числа
Того печального, когда от нас ушел ты.

С тех пор луна цвела всего двенадцать раз,
Двенадцать раз она, расцветши, отцветала,
Но сколько милых уст, но сколько милых глаз
С тех пор закрылось здесь, в ночах и днях, устало.

Иду. Бесцелен путь, и мой напрасен шаг,
И на щеках моих так жалко-праздны слезы.
Все минет навсегда. Минутен друг и враг,
Как это облако вдали, как эти розы.

Закат сквозь облако течет туманно-желтый...

Злому верить не хочу календарю.
Кто-то жуткий,
Что торопишь? Я не подарю
Ни минутки.

Каждый день тебе по одному листку, —
Разве мало?
Ростовщичью ублажать твою тоску
Я устала.

С нотной, чудится мне, спрыгнул ты строки
Черной ноткой,
Вечно складываешь пальчики-крючки
Ты щепоткой, —

Отщипнуть бы, выхватить из жизни день,
Душу вытрясть.
Я твою, пустая, злая дребедень,
Знаю хитрость.

Осень, осень только по календарю!
Кто-то жуткий,
Не обманешь, — я не подарю
Ни минутки.

Злому верить не хочу календарю...

И вновь плывут поля — не видишь ты, не видишь! —
И одуванчик умилительно пушист.
Росинку шевеля, — не видишь ты, не видишь! —
Пошатывается разлатый лист.

И провода поют, — не слышишь ты, не слышишь,
Как провода поют над нивами, и как
Вдали копыта бьют — не слышишь ты, не слышишь! —
И поздний выстрел будит березняк.

Июль у нас, январь, — не помнишь ты, не помнишь:
Тебе столетие не долгосрочной дня.
Так памятлива встарь, — не помнишь ты, не помнишь
Ни вечера, ни ветра, ни меня!

Каролине Павловой. 24 сентября 1915

И вот она! Театр безмолвнее
Невольника перед царем.
И палочка взвилась, как молния,
И вновь оркестра грянул гром.

Лучи ль над ней свой блеск умножили,
Иль от нее исходит день?
И отрок рядом с ней — не то же ли,
Что солнцем брошенная тень?

Его непостоянством мучая,
Носок вонзает в пол, и вдруг,
Как циркулем, ногой летучею
Вокруг себя обводит круг.

И, следом за мгновенным роздыхом,
Пока вскипает страсть в смычках,
Она как бы вспененным воздухом
Взлетает на его руках…

Так встарь другая легконогая —
Прабабка «русских Терпсихор»-
Сердца взыскательные трогая,
Поэта зажигала взор.

У щеголей не те же чувства ли,
Но разочарованья нет:
На сцену наведен без устали
Онегина «двойной лорнет».

Екатерине Гельцер. 26 октября 1915

И впрямь прекрасен, юноша стройный, ты:
Два синих солнца под бахромой ресниц,
И кудри темноструйным вихрем,
Лавра славней, нежный лик венчают.

Адонис сам предшественниц юный мой!
Ты начал кубок, ныне врученный мне, —
К устам любимой приникая,
Мыслью себя веселю печальной:

Не ты, о юный, расколдовал ее.
Дивясь на пламень этих любовных уст,
О, первый, не твое ревниво, —
Имя мое помянет любовник.

Алкеевы строфы. 3 октября 1915