Астрахань — это остров, омываемый одним из протоков Волги, перерезанный рядом вонючих болот, называемых рекою Кутумом, и каналом, ни в чем не уступающим реке Кутуму. Полуостров этот окружен густым лесом мачт и уставлен живописными бедными лачугами и серыми, весьма неживописными деревянными домиками с мезонинами, не похожими на лачуги потому только, что из них выглядывают флотские и вообще официальные физиономии. Всю эту огромную безобразную серую кучу мусору венчают зубчатые белые стены Кремля и стройный великолепный пятиглавый собор московской архитектуры 17-го столетия. Таков город Астрахань. Но не таким он мне представлялся, когда я, подходя к Бирючей Косе (главная застава в устьях Волги), увидел сотни, правда, безобразных кораблей, нагруженных большею частию хлебом; мне представлялась Венеция времен дожей, а оказалось — гора мышь родила. А проток Волги, окружающий Астрахань и сообщающий ее с Каспийским морем, глубиной и шириной Босфору не уступит. Но проток этот омывает не Золотой Рог, а огромную кучу вонючего навоза. Где же причина этой нищеты (наружной) и отвратительной грязи (тоже наружной) и, вероятно, внутренней? Где эта причина? В армяно-татарско-калмыцком народонаселении или в другой какой политическо-экономической пружине? Последнее вероятнее. Потому вероятнее, что и другие наши губернские города ничем не уступают Астрахани, исключая Ригу.

запись в дневнике 6 августа 1857 г.

Без разумного понимания красоты человек не увидит всемогущего Бога в мелком листочке малейшего растения. Ботанике и зоологии необходим восторг а иначе ботаника и зоология будет мертвый труп между людьми. А восторг этот приобретается только глубоким пониманием красоты бесконечности симметрии и гармонии в природе.

Письмо Бр. Залесскому 10 февраля 1857 г.

…Благочестивые уральцы, а особенно уралки, нашему брату [не]раскольнику воды напиться не дадут… Не знаю, чем восхищается в уральцах этот статистико-юмористик и вдобавок враль Небольсин? Грязнее, грубее этих закоренелых раскольников я ничего не знаю. Соседи их, степные дикари киргизы, тысячу раз общежительнее этих прямых потомков Стеньки Разина.

запись в дневнике 12 июля 1857 г.

…В великороссийском человеке есть врожденная антипатия к зелени, к этой живой блестящей ризе улыбающейся матери природы. Великороссийская деревня — это, как выразился Гоголь, наваленные кучи серых бревен с черными отверстиями вместо окон, вечная грязь, вечная зима! Нигде прутика зеленого не увидишь, а по сторонам непроходимые леса зеленеют. А деревня, как будто нарошно, вырубилась на большую дорогу из-под тени этого непроходимого сада. Растянулась в два ряда около большой дороги, выстроила постоялые дворы, а на отлете часовню и кабачок, и ей ничего больше не нужно. Непонятная антипатия к прелестям природы. В Малороссии совсем не то. Там деревня и даже город укрыли свои белые приветливые хаты в тени черешневых и вишневых садов. Там бедный неулыбающийся мужик окутал себя великолепною вечно улыбающеюся природою и поет свою унылую задушевную песню в надежде на лучшее существование. О моя бедная, моя прекрасная, моя милая родина! Скоро ли я вздохну твоим живительным, сладким воздухом? Милосердый Бог — моя нетленная надежда.

запись в дневнике 14 июля 1857 г.

Великая вещь — сочувствие ко всему благородному и прекрасному в природе и если это сочувствие разделяется с кем бы то ни было тогда человек не может быть несчастлив.

Письмо Бр. Залесскому 9 октября 1854 г.

Великий Брюллов черты одной не позволял себе провести без модели, а ему, как исполненному силою творчества, казалось бы это позволительным. Но он, как пламенный поэт и глубокий мудрец-сердцеведец, облекал свои выспренные светлые фантазии в формы непорочной вечной истины. И потому-то его идеалы, полные красоты и  жизни, кажутся нам такими милыми, такими близкими, родными.

запись в дневнике 12 июля 1857 г.

Великий Фультон! И великий Ватт! Ваше молодое, не по дням, а по часам растущее дитя в скором времени пожрет кнуты, престолы и короны, а дипломатами и помещиками только закусит, побалуется, как  школьник леденцом. То, что начали во  Франции энциклопедисты, то довершит на всей нашей планете ваше колоссальное гениальное дитя. Мое  пророчество несомненно.

запись в дневнике 27 августа 1857 г.

Верба моя часто напоминает мне легенду о раскаявшемся разбойнике. В дремучем лесу спасался праведный отшельник и в том же дремучем лесу свирепствовал кровожадный разбойник. Однажды приходит он с своей огромной дубиной окованной железом к отшельнику и просит у него исповеди а не то говорит убью если не исповедуешь меня. Делать нечего смерть не свой брат праведник струсил и принялся с Божьего помощью исповедывать кровожадного злодея. Но грехи его были так велики и ужасны что он не мог сейчас же наложить на него эпитимию и просил у грешника сроку три дня для размышления и молитвы. Разбойник ушел в лес и через три дня возвратился. Ну что говорит старче Божий придумал ли ты что-нибудь хорошее? Придумал отвечал праведник и вывел его из лесу в поле на высокую гору вбил как кол страшную дубину в землю и велел грешнику носить ртом воду из глубокого оврага и поливать свою ужасную палицу и тогда говорит отпустятся тебе грехи твои когда из этого смертоносного орудия вырастет дерево и плод принесет. Сказавши это праведник ушел в свою келью спасаться а  грешник принялся за работу. Прошло несколько лет схимник забыл уже про своего духовного сына. Однажды он в хорошую погоду вышел из лесу в поле погулять; гуляет в поле и в раздумье подошел к  горе; вдруг он почувствовал чрезвычайно приятный запах похожий на дулю. Праведник соблазнился этим запахом и пошел отыскивать фруктовое дерево. Долго ходил он около горы а запах делался все сильнее и сильнее; вот он взошел на гору — и что же представляется его изумленному взору? — великолепнейшее грушевое дерево покрытое зрелыми плодами и под деревом в тени отдыхает старец с длинною до самых пят бородою как у св. Онуфрия. Схимник узнал в ветхом старце своего духовного сына и смиренно подошел к нему за благословением потому что он уже был праведник больше самого схимника.

Письмо Н. И. Осипову 20 мая 1856 г.

Вечер был тихий, светлый. На горизонте чернела длинная полоса моря, а на берегу его горели в красноватом свете скалы, и на одной из скал блестели белые стены второй батареи и всего укрепления. Я любовался своею семилетнею тюрьмою.

запись в дневнике 11 июля 1857 г.

В ком нет  любви к стране родной
Те  сердцем нищие калеки…

«Никита Гайдай» (1841)

В неволе тяжко… хоть и воли
Узнать пожалуй не пришлось;
Но все-таки кой-как жилось —
Хоть на чужом да все ж на поле…
Теперь же тяжкой этой доли
Как  бога ждать мне довелось.

В незабвенный день объявления мне конфирмации, я сказал себе, что из меня не сделают солдата. Так и не сделали. Я не только глубоко, даже и поверхностно не изучил ни одного ружейного приема. И это льстит моему самолюбию. Ребячество — и ничего больше.

запись в дневнике 19 июня 1857 г.

Волжские ловцы и вообще простой народ верит, что Стенька Разин живет до сих пор в одном из приволжских ущелий близ своего бугра, и что (по словам лоцмана) прошедшим летом какие-то матросы, плывшие из Казани, останавливались у его бугра, ходили в ущелье, видели и разговаривали с самим Семеном Степановичем Разиным. Весь он, сказывали матросы, оброс волосами, словно зверь какой, а говорит по-человечьи. Он уже начал было рассказывать что-то про свою судьбу, как настал полдень, и из пещеры выполз змий и начал сосать его за сердце, а он так страшно застонал, что матросы от ужаса разбежались куда кто мог. А за то его, приба[ви]л лоцман, ежеденно змий за  сердце сосет, что он проклят во всех соборах, а прокля[т] он за то, что убил астраханского архиерея Иосифа. А убил он его за то, что тот его волшебству сопротивлялся. По словам того же рассказчика, Разин не был разбойником, а он только на Волге брандвахту держал и собирал пошлину с кораблей и раздавал ее неимущим людям. Коммунист, выходит.

запись в дневнике 29 августа 1857 г.

Вот вам один эпизод и заметьте — отраднейший. В 1850 г. когда меня препровождали из Орской крепости в Новопетровское укрепление это было в октябре месяце в Гурьеве-городке я на улице поднял свежую вербовую палку и привез ее в укрепление и на гарнизонном огороде воткнул ее в землю да и забыл про нее; весною уже огородник напомнил мне сказавши что моя палка растет. Она действительно ростки пустила я ну ее поливать а она — расти и в настоящее время она будет вершков шесть толщины в диаметре и по крайней мере сажени три вышины молодая и роскошная; правда я на нее и воды немало вылил зато теперь в свободное время и с позволения фельдфебеля жуирую себе в ее густой тени. Нынешнее лето думаю нарисовать ее разумеется втихомолку. Она уже так толста и высока что под карандашом Калама мог бы выйти из нее прекраснейший этюд. Вот вам один-единственный отрадный эпизод из моей монотонной безотрадной жизни.

…В первый же раз увидел я «Полярную звезду» Искандера за 1856 год, второй том. Обертка, т. е. портреты первых наших апостолов-мучеников, меня так тяжело, грустно поразили, что я до сих пор еще не могу отдохнуть от этого мрачного впечатления. Как бы хорошо было, если бы выбить медаль в  память этого гнусного события. С одной стороны — портреты этих великомучеников с надписью «Первые русские благовестители свободы», а на другой стороне медали — портрет неудобозабываемого Тормоза с надписью «Не первый русский коронованный палач».

запись в дневнике 3 ноября 1857 г.

Все упование мое
Пресветлая царица рая
На  милосердие твое —
Все упование мое
Мать на тебя я возлагаю.
Святая сила всех святых!
Пренепорочная благая!

«Мария» (1859) в переводе Б. Л. Пастернака

В 4 часа оставил я Эрмитаж и зашел на выставку цветов. Волшебный переход! В продолжение нескольких часов внимательного созерцания произведений великих мастеров я утомился, отяжелел духом, и вдруг живая, свежая прелесть природы и искусства благотворно охватывает меня и обновляет. Разнообразная зелень, массы свежих роскошных цветов, музыка и в довершение очарования — толпы прекрасных, молодых и свежих, как цветы, женщин. Я обещался в 5 часов обедать у Уваровых, и пробыл в этом раю до 6 часов. О столица!

запись в дневнике 3 мая 1858 г.

Выхожу один я на дорогу,