Любовь не положена перед тобой, как камень. Ее нужно сотворить. Как хлеб, ее надо выпекать каждый день, чтобы она всегда была свежей.

Любое политическое или научное течение, объявляющее себя голосом здравомыслия, — это игра в  бога, а за это надлежит шлепать и ставить в угол.

Люди, которые отрицают существование драконов, как правило, бывают пожираемы ими изнутри.

Меня раздражает одно: прежде чем мы уничтожим себя, мы уничтожим планету.

Миру с его государствами, армиями, заводами и великими Вождями музыка говорит: «Все это неуместно», — а страждущему человеку она, уверенная в себе и нежная, как истинное божество, шепчет: «Слушай». Ибо быть спасенным — не самое главное. Музыка ничего не спасает. Милосердная и одновременно равнодушная она отвергает и разрушает любые убежища, стены любых домов, построенных людьми для себя, чтобы люди эти смогли увидеть небо!

«An die Musik» (сб. «Рассказы об Орсинии», 1976)

Мое воображение часто заставляет меня чувствовать себя дурой: оно дарит мне новые миры и изгоняет меня из них.

Мое  детство было таким, что называют «счастливым». Мои  родители были любящими, добрыми и умными. Для меня второй мамой была моя двоюродная бабушка. Я могла подражать трем моим братьям (ну и «бороться» с младшими из них). И каждый в семье был рад тому, что я была девочкой. Это сделало меня способной радоваться тому, что я женщина. Мой  отец был профессором университета и мы всегда были обеспечены, даже во  время «Великой депрессии» 30-х годов. Мы жили в Беркли, в красивом доме из красного дерева, а летом переселялись на старое ранчо среди холмов долины Напа. Я ходила в обычную школу, где получила хорошее образование (хотя я была застенчивой и много пропускала в средних классах, а три года в старших классах были социальным испытанием). В нашем доме всегда было полно народу, много разговоров и дискуссии на самые разные темы, кругом были книги, музыка и рассказы. Мыслительный процесс никогда не прекращался… Я выросла, чтобы думать, спрашивать и радоваться. Во время Второй мировой войны все мои  братья ушли на фронт, и лето в Долине было одиноким — только я и мои родители в старом доме. Тогда еще не было телевидения, и мы включали радио и слушали военные новости. Эти летние месяцы одиночества и тишины, блуждания по холмам, когда нет компании, «нечего делать», были для меня очень важны. Кажется, именно тогда я начала заниматься своей душой.

Может ли совершенно здоровый человек жить в этом мире и не рехнуться?

Нам нравится думать, будто мы живем при солнечном свете; но половина мира всегда в темноте; и  фантазия, как и  поэзия, говорит на языке ночи.

Никогда не имей дело с тем, от кого ты хоть раз слышал «я же тебе говорил».

Одиночество и есть колдовство, одиночество сильней всякого колдовства. В сущности, это не противоречит законам Природы.

«Апрель в Париже», 1962

Он потянулся к ней, и она бросилась ему на шею; они сжали друг друга в объятиях. Он хотел было что-то сказать, но долгое время не мог вымолвить ни слова. «Ты знаешь, что я хочу тебя, что ты нужна мне, что больше для меня ничего на свете не существует, что больше у меня ничего и нет…» Он заикался, и она, отталкивая его, отвергая эту его нужду в ней, твердила: «Нет, нет, нет, нет», — но сама все сильнее прижималась к нему.

«Ночные разговоры», 1961 (сб. «Рассказы об Орсинии»)

Раньше я постоянно использовала этот ублюдочный знак — точку с запятой; например, так; одна точка с запятой шла после другой точки с запятой — а потом еще и еще.

Самое важное — это не  результат поиска, а сам поиск. Правда должна открываться понемногу. Если тебе предоставить ее целиком, ты можешь просто не принять ее.

Самые важные вопросы ты должен задать себе сам.

Так трудно быть религиозной, если знаешь, что  вера и бог находятся у религии в заложниках.

Тень — другая сторона нашей психики, это темный брат сознательного разума. Это Каин, Калибан, монстр Франкенштейна, мистер Хайд. Это Вергилий, проведший Данте через ад,  друг Гильгамеша Энкиду, враг Фродо Голлум. Это доппельгантер. Это серый брат Маугли; оборотень; волк, медведь, тигр тысячи народных сказок; это змей, Люцифер. Тень стоит на пороге между сознательным и бессознательным разумом, и мы встретим ее в наших снах, как сестру, брата, друга, зверя, чудовище, врага, руководителя. — вариант распространенной в психологии мысли.

«Ребенок и тень», 1975

Типичный американский джентльмен Джемс, кажущийся сегодня столь мягким, столь наивно интеллигентным, — взгляните, как часто употребляет он уничижительное местоимение «мы» («нас», «наше»), как бы скромно предполагая несомненное равенство с собой любого из своих читателей, — был, есть и навсегда останется носителем истинного философского радикализма.

предисловие к «Тем, кто покидают Омелас»