А знаешь, все еще будет!
Южный ветер еще подует,
и весну еще наколдует,
и память перелистает,
и встретиться нас заставит,
и еще меня на рассвете
губы твои разбудят.
Понимаешь, все еще будет!
В сто концов убегают рельсы,
самолеты уходят в рейсы,
корабли снимаются с якоря…
Если б помнили это люди,
чаще думали бы о чуде,
реже бы люди плакали.

Я его не запру безжалостно,
крыльев не искалечу.
Улетаешь?
Лети, пожалуйста…
Знаешь, как отпразднуем
Встречу!

… А мне говорят:
нету такой любви.
Мне говорят:
как все,
так и ты живи!
А я никому души
не дам потушить.
А я и живу, как все
когда-нибудь
будут жить!

А мы купались… И вода светилась…
И вспыхивало пламя под ногой…
А ночь была как музыка, как милость
торжественной, сияющей, нагой.

А ты придешь, когда темно,
когда в стекло ударит вьюга,
когда припомнишь, как давно
не согревали мы друг друга.
И так захочешь теплоты,
не полюбившейся когда-то,
что переждать не сможешь ты
трех человек у автомата.

А я с годами думаю все чаще,
Что краденое счастье — тоже счастье,
Как ситник краденый — все тот же хлеб насущный,
Спасенье жизни неблагополучной.
А может, несравненно слаще даже.
Поверьте, это не в защиту кражи,
Но просто я убеждена, что сытый
Не представляет, сколько стоит ситный…

1958 год. Последние годы жизни Вероника была влюблена в поэта Александра Яшина, что оказало сильное влияние на ее лирику. Однако Яшин не захотел оставить семью (у него было четверо детей). Умирала Вероника не только от болезни, но и от тоски по любимому человеку, который после мучительных колебаний решился выпустить грешное счастье из рук.

Без обещаний жизнь печальней дождливой ночи без огня.

Биенье сердца моего,
тепло доверчивого тела…
Как мало взял ты из того,
что я отдать тебе хотела.

Бывало все: и счастье, и печали,
и разговоры длинные вдвоем.
Но мы о самом главном промолчали,
а может, и не думали о нем.
Нас разделило смутных дней теченье -
сперва ручей, потом, глядишь, река…
Но долго оставалось ощущенье:
не навсегда, ненадолго, пока…
Давно исчез, уплыл далекий берег,
и нет тебя, и свет в душе погас,
и только я одна еще не верю,
что жизнь навечно разлучила нас.

Быть хорошим другом обещался,
звезды мне дарил и города.
И уехал,
и не попрощался.
И не возвратится никогда.
Я о нем потосковала в меру,
в меру слез горючих пролила.
Прижилась обида,
присмирела,
люди обступили
и дела…
Снова поднимаюсь на рассвете,
пью с друзьями, к случаю, вино,
и никто не знает,
что на свете
нет меня уже давным-давно.

Все в доме пасмурно и ветхо,
скрипят ступени, мох в пазах…
А за окном — рассвет
и ветка
в аквамариновых слезах.
А за окном
кричат вороны,
и страшно яркая трава,
и погромыхиванье грома,
как будто валятся дрова.
Смотрю в окно,
от счастья плача,
и, полусонная еще,
щекою чувствую горячей
твое прохладное плечо…
Но ты в другом, далеком доме
и даже в городе другом.
Чужие властные ладони
лежат на сердце дорогом.
… А это все — и час рассвета,
и сад, поющий под дождем, —
я просто выдумала это,
чтобы побыть
с тобой вдвоем.

В чем отказала я тебе, скажи?
Ты целовать просил — я целовала.
Ты лгать просил, -
Как помнишь, и во лжи
Ни разу я тебе не отказала.
Всегда была такая, как хотел:
Хотел — смеялась,
А хотел — молчала…
Но гибкости душевной есть предел,
И есть конец у каждого начала.
Меня одну во всех грехах виня,
Все обсудив
И все обдумав трезво,
Желаешь ты, чтоб не было меня…
Не беспокойся — я уже исчезла.

За любовь платят любовью или не платят совсем.

За это можно все отдать,
и до того я в это верю,
что не могу тебя не ждать,
весь день не отходя от двери.

Знаешь ли Ты, что такое горе?
Его переплыть — все равно что море,
его перейти — все равно что пустыню,
а о нем говорят словами пустыми,

И только ночью боль порой разбудит,
как в сердце — нож…
Подушку закушу
и плачу, плачу,
ничего не будет!
А я живу, хожу, смеюсь, дышу…

И хорошо, что годы
изменчивы, как река.
Новые повороты,
новые берега.

Как ты, наверное, богат,
что ничего тебе не надо!

Как часто от себя мы правду прячем,
мол, так и так, — не знаю, что творю…
И ты вот притворяешься незрячим,
чтобы в ответе быть поводырю.
Что ж, ладно, друг,
спасибо за доверье,
в пути не брошу,
в топь не заведу…
Но все тесней смыкаются деревья,
и вот уж скоро ночь, как на беду.
Я и сама лукавлю, — не отважусь
признаться, что измаялась в пути.
А если б на двоих нам
эту тяжесть, —
насколько легче было бы идти.