Арестованные подверглись жестоким пыткам, но расправу над ними смягчило то обстоятельство, что 26 октября 1979 г. начальником Центрального разведывательного управления Южной Кореи — которое, собственно, и занималось расследованием дела Фронта — был застрелен сам диктатор Пак Чон Хи, планы которого по разработке атомного оружия начали вызывать серьезную тревогу у американских «кураторов» южнокорейского режима. Начальника разведки вскоре арестовала и приговорила к смерти группировка «новых военных», глава которой Чон Духван взял к концу 1980 г. фактическую власть в Южной Корее. Новому диктатору нежелательно было портить свою международную репутацию — и совсем уж дикая расправа над подпольщиками <…> была ему не с руки. В результате к смерти приговорили «всего лишь» Ли Джэмуна и Син Хянсика. Первый скончался от последствий пыток еще до исполнения приговора, 22 ноября 1981 г. Второго повесили 8 октября 1982 г., причем держался он, по свидетельствам палачей, с исключительным мужеством.

«Революционеры-подпольщики в Южной Корее 1970-х гг.»

Арестованный боец Фронта проявил, однако, необычайную стойкость — несмотря на нечеловеческие пытки, не выдал своих товарищей и объяснял попытку ограбления богатого дома просто своим собственным тяжелым материальным положением. Благодаря стойкости Ли Хагена Фронту удалось просуществовать еще несколько месяцев — до того, как большая часть его лидеров и бойцов была арестована в октябре-ноябре 1979 г.

«Революционеры-подпольщики в Южной Корее 1970-х гг.»

Без кровавой борьбы и человеческих жертв история, увы, так и не научилась еще двигаться вперед…

В 1979 г. профессор Ан был арестован вместе со всеми остальными деятелями Фронта — и первоначально приговорен к смертной казни. Лишь активные протесты математиков всего мира спасли ему жизнь: казнь заменили пожизненным заключением, а в 1988 г. хронически больного, но не сломленного математика выпустили из тюрьмы.

«Революционеры-подпольщики в Южной Корее 1970-х гг.»

В его действиях, как и в его музыке, многое неподготовленному человеку не понять. Родившись в семье музыкантов, уже давшей миру известных исполнителей, Ханин прославился как «бунтовщик» уже в старших классах музыкальной школы, где он исполнял навязывавшегося всем ученикам Моцарта в манере греческого модерниста Ксенакиса, и тем навлекал на себя гнев преподавателей.

«Он смеется над музыкальными кланами»

В Корее политическая демократизация в определенной степени произошла, однако не хватает социальной демократизации. Изменить это положение может только партия левой ориентации.

Пак Ночжа о своем выдвижении в парламент Кореи

«Внутреннюю биографию» Скрябина, озаглавленную «Скрябин как лицо», Ханон издал <…> в 1996 году. Книга эта – биография и в то же время художественное произведение – посвящена жизни, дружбе и музыке самого Скрябина и…. его друга Ханина. Биографии, в которых автор становится в то же время одним из героев – вещь практически неизвестная в русской и редкая в мировой литературе. И это – не просто вымышленный «диалог» с деятелем прошлого, а повествование о том, как Скрябин и Ханон вместе шли и идут к Просветлению. Жанр этой книги, «внутренняя биография» – совершенно нов. Речь идет о том, что Скрябин, собственно, не умер и живет внутри Ханина – и наоборот.

«Я не музыкант и не гражданин!»

В своих беседах с товарищами по борьбе Ли Джэмун подчеркивал, что революционер должен быть по своему социальному характеру «батраком», а не «барчуком» — должен всегда быть готовым делать самую черную и трудную работу, невзирая на возраст, ранг и заслуги. В иерархически организованном южнокорейском обществе 1970-х гг., где от образованного мужчины среднего возраста уж точно не ожидалось, что он будет делать черную работу, такие воззрения были поистине революционными.

«Революционеры-подпольщики в Южной Корее 1970-х гг.»

Даже и не поверишь, насколько промыты мозги у населения Норвегии. Мы в СССР до такого не доходили. У нас понимали, что между написанным в газете и реальностью — большое расстояние. Но в Норвегии, кажется, народ верит всему, что рассказывают ему большие СМИ. Невежество в области внешней и военной политики особенно поражает. И не верится — насколько быстро можно превратить народ в идиотов.

«Будда в Бе́руме»[комм. 1]

Его можно назвать «анархистом от музыки», но в качестве анархиста он < Юрий Ханон > ближе не к князю Кропоткину, отрицавшему лишь государственную власть, а скорее Чжан Бинлиню (1869-1936), «даосу в анархизме», считавшему, что человечество должно вообще перевоплотиться в новый, более развитый вид, который не будет нуждаться во власти в принципе.

«Он смеется над музыкальными кланами»

Жизнь в обществе, где сознание индивида формируют далеко не нейтральные — как правило, либо либеральные, либо националистические — СМИ, приводит к формированию в голове «среднего человека» устойчивых стереотипов. Устойчивых до патологичности. Даже с фактами в руках очень трудно бывает убедить обывателя в том, что все, чему его учили и учат в области гуманитарного или общественно-политического знания — или откровенная ложь, или полуправда, или, в самом лучшем случае, тенденциозно истолкованные факты.

«Демократия с южнокорейской спецификой»

Житие Скрябина, писанное Ханоном, решает задачу, которая «нормальными» биографами великого композитора не только не была решена, но по сути даже и не ставилась. Ханонъ тонко отслеживает стадии скрябинского внутреннего роста, приведшего в итоге былого выпускника Консерватории, золотого медалиста, виртуоза, «дворянского пианиста» и сочинителя романтических стихов к новой, принципиально другой жизни, проникнутой Идеологией и отдельным Смыслом. Это не обычная человеческая жизнь «профессионального музыканта» или даже великого, гениального композитора, а существование, проникнутое движением к последней Мистерии, во взыскании нового (сверх)человека и нового (сверх)человечества. Мы видим, как талантливый сочинитель и исполнитель постепенно перерастает и перепрыгивает через самого себя, познавая относительность и, в конечном счете, пустоту как общепринятых форм личного и общественного существования, так и конвенционального музыкального сочинения, постепенно — медленно, очень медленно, — приходя к преодолению «ветхого Адама» внутри и вовне, к жизни в качестве Лица — свободной, воссоединившейся со своим экзистенциальным Бытием Личности. Путь этот тернист, как и любая дорога к преодолению отчуждения от собственного «горнего», надчеловеческого Я, к тем высотам, где Я растворяется в Вечности. Но точно так же был тернист и путь Гаутамы Будды — от «нормального» подростка из «хорошей» семьи, а после — «нормального» аскета — к Просветленному, впервые показавшему людям, насколько относительно их существование, казавшееся столь единственным и незыблемым. Скрябин не называл себя буддистом, не является им и Ханон — в том самом смысле, в котором не был буддистом сам Будда, а Маркс, по его собственному заявлению, не был марксистом. История о двойном пути Скрябина и Ханона к Просветлению — это еще одно напоминание о том, что вовсе не внешний буддизм в форме догмы или ритуала ведет к Нирване, а самостановление в качестве Будды в своем собственном праве, процесс, который ни в какие догмы и «измы» не уложить. Чтобы дойти до источника и напиться воды, совсем не обязательно называть себя «водистом», нужно просто сделать первый шаг вперед, а потом уже ноги и потребность доведут сами. Это очень простая истина, однако человеку, потерявшемуся в словесных дебрях нашего мусорного времени, наверняка понадобится не одна книга Ханона, чтобы ее ощутить.

«Introduction for Buddhapia»

Не так давно, перед парламентскими выборами 11 апреля 2012 г., на одном из избирательных округов <…> развернулись интересные дебаты. Кандидат от ультраконсервативной (по состоянию на 2013 г. — правящей) партии «Сэнури» («Новый мир») обвинил своего соперника от либерально-центристкой Объединенно-демократической партии, Ли Хагена, в том, что тот «в прошлом был бандитом». Нет, в отличие от нынешней России, всамделишние «братки» в большой корейской политике — пока что редкость <…> Просто кандидат Ли Хаген — выходец из бедной крестьянской семьи <…> был в конце 1970-х гг., при фашизоидной диктатуре Пак Чонхи, членом подпольной революционной организации Фронт национального освобождения Южной Кореи.

«Революционеры-подпольщики в Южной Корее 1970-х гг.»

О южнокорейском «экономическом чуде» только ленивый, наверное, еще не писал. За счет кого и чего это «чудо» стало возможным, не пишет, естественно, почти никто. <…> Достаточно, например, заглянуть в статистику ОЭСР, где черным по белому написано, что средний южнокореец работает в год больше любого другого гражданина индустриализированной страны <…> О разнице в нормах эксплуатации в России и Южной Корее немало могли бы рассказать те приблизительно пять тысяч российских «нелегальных» иммигрантов, которые и участвуют, вместе с сотнями тысяч товарищей по несчастью из Китая, Вьетнама, Пакистана, Бангладеш и других стран, в поддержании «чуда» на плаву в бурных волнах новой Великой Депрессии. Если, естественно, увлеченная «чудом» российская пресса когда-нибудь даст им слово.

«Демократия с южнокорейской спецификой»

…после экономических катастроф середины 1990-х — в немалой степени вызванных развалом СССР <…> — качество социальных услуг в Северной Корее резко ухудшилось. Когда в больницах нет воды и отопления, когда перестают поступать обезболивающие препараты и операции приходится делать без наркоза — тогда даже высочайшая квалификация медиков <…> не спасает. Но принцип остается принципом — в Северной Корее до сих пор существует социальное государство советского типа

«Демократия с южнокорейской спецификой»

…про Северную Корею в «демократической» Южной Корее хорошо говорить нельзя. Именно так — нельзя. А то попадешь в тюрьму и будешь потом жить с клеймом «враждебного элемента» всю оставшуюся жизнь. До сих пор взаимоотношения Южной Кореи с Северной определяет Закон о государственной безопасности <… который> определяет Северную Корею как «антигосударственную организацию»

«Демократия с южнокорейской спецификой»

Революция мыслилась лидерам Фронта как восстание городского пролетариата, поддержанного широкими слоями бедноты — в Сеуле, Тэгу и Кванджу в первую очередь. На партизанскую борьбу в горных районах страны надежд было мало — южнокорейский режим уже показал в начале 1950-х гг., что способен успешно уничтожать очаги партизанского сопротивления в сельской местности. Но чтобы подготовить рабочих, мелких торговцев и студентов к восстанию, нужна была прежде всего массированная пропагандистская работа — и именно на нее Фронт бросил главные свои силы.

«Революционеры-подпольщики в Южной Корее 1970-х гг.»

Режим государственного террора по отношению к инакомыслящим — под ширмой «противостояния с Севером» — один из важных элементов сохранения «стабильности» в обществе сверхэксплуатации и насилия, каковым является на сегодняшний день Южная Корея. Только вот из российской прессы вы об этом точно не узнаете. Да и из западной, по большому счету, — тоже.

«Демократия с южнокорейской спецификой»